Редьярд Киплинг – Маугли (страница 32)

– Нет, не хочу я умирать здесь! Чтоб Меса, одной крови с Джакалой и со свиньёй, стал бы надо мной потешаться?! Посмотрим лучше, что там, за болотом. Да, никогда у меня не было такого в весенний бег – и жарко, и зябко сразу. Вперёд, Маугли!

Маугли не устоял перед искушением подкрасться из-за тростников к буйволу и кольнул его остриём ножа. Большой, весь облитый грязью буйвол выскочил из лужи с треском разорвавшегося снаряда, а Маугли расхохотался так, что ему пришлось сесть.

– Рассказывай теперь, как безволосый волк из Сионийской Стаи пас тебя, Меса! – крикнул он.

– Волк? Ты? – фыркнул буйвол, меся ногами грязь. – Все джунгли знают, что ты пас домашнюю скотину. Ты такой же мальчишка, какие кричат в пыли вон там, на засеянных полях. Ты – волк из джунглей! Разве охотник станет ползать, как змея, среди пиявок и ради скверной шутки, достойной шакала, позорить меня перед моей подругой? Выходи на твёрдую землю, и я… я… – Буйвол говорил с пеной у рта, потому что во всех джунглях нет зверя вспыльчивее.

Маугли, не меняя выражения глаз, смотрел, как пыхтит и фыркает буйвол. Когда можно было что-нибудь расслышать сквозь шум летевших во все стороны брызг, он спросил:

– Какая человечья стая живёт здесь, у болота, Меса? Этих джунглей я не знаю.

– Ступай на север! – проревел сердито буйвол, потому что Маугли кольнул его довольно сильно. – Так шутят коровьи пастухи! Ступай, расскажи про это в деревне у болота.

– Человечья стая не любит слушать про джунгли, да я и сам думаю, что лишняя царапина на твоей шкуре – не такая важность, чтобы про неё рассказывать. А всё же я пойду посмотрю на эту деревню. Да, пойду! Успокойся! Не каждую ночь Хозяин джунглей приходит пасти тебя.

Он перешагнул на тряскую почву на краю болота, хорошо зная, что буйвол не бросится туда за ним, и побежал дальше, смеясь над его яростью.

– Сила во мне ещё есть, – сказал он. – Может быть, яд был всё-таки не смертельный? Вон там звезда сидит над самой землёй. – И он пристально вгляделся в неё, сложив руки трубкой. – Клянусь буйволом, который выкупил меня, это Красный Цветок, тот самый Красный Цветок, возле которого я лежал ещё до того, как попал в Сионийскую Стаю! А теперь я посмотрел, и надо кончать мой бег.

Болото переходило в широкую луговину, где мерцал огонёк. Уже очень давно Маугли перестал интересоваться людскими делами, но в эту ночь мерцанье Красного Цветка влекло его к себе, словно новая добыча. «Посмотрю, – сказал он себе, – очень ли переменилась человечья стая».

Позабыв о том, что он не у себя в джунглях, где может делать всё, что вздумается, Маугли беззаботно ступал по отягчённым росою травам, пока не дошёл до той хижины, где горел огонёк.

Три-четыре собаки подняли лай, потому что Маугли был уже на окраине деревни.

– Хо! – сказал Маугли, бесшумно садясь и посылая им в ответ волчье глухое ворчанье, сразу усмирившее собак. – Что будет, то будет. Маугли, какое тебе дело до берлог человечьей стаи?

Он потёр губы, вспоминая о том камне, который рассёк их много лет назад, когда другая человечья стая изгнала его.

Дверь хижины открылась, и на пороге появилась женщина, вглядываясь в темноту. Заплакал ребёнок, и женщина сказала, обернувшись к нему:

– Спи! Это просто шакал разбудил собак. Скоро настанет утро.

Маугли, сидя в траве, задрожал, словно в лихорадке. Он хорошо помнил этот голос, но, чтобы знать наверняка, крикнул негромко, удивляясь, как легко человеческий язык вернулся к нему:

– Мессуа! О Мессуа!

– Кто меня зовёт? – спросила женщина дрожащим голосом.

– Разве ты забыла? – сказал Маугли; в горле у него пересохло при этих словах.

– Если это ты, скажи, какое имя я дала тебе? Скажи! – Она прикрыла дверь наполовину и схватилась рукой за грудь.

– Натху! О, Натху! – ответил Маугли, ибо, как вы помните, этим именем назвала его Мессуа, когда он впервые пришёл в человечью стаю.

– Иди, сынок! – позвала она.

И Маугли, выйдя на свет, взглянул в лицо Мессуа, той женщины, которая была добра к нему и которую он спас когда-то от человечьей стаи. Она постарела, и волосы у неё поседели, но глаза и голос остались те же. Как все женщины, Мессуа думала, что найдёт Маугли таким же, каким оставила, и удивлённо подняла глаза от груди Маугли к его голове, касавшейся притолоки.

– Мой сын… – пролепетала она, падая к его ногам. – Но это уже не мой сын, это лесное божество! Ах!

Он стоял в красном свете масляной лампы, высокий, сильный, красивый, с ножом на шее, с чёрными длинными волосами, разметавшимися по плечам, в венке из белого жасмина, и его легко было принять за сказочное божество лесов.

Ребёнок, дремавший на койке, вскочил и громко закричал от страха. Мессуа обернулась, чтобы успокоить его, а Маугли стоял неподвижно, глядя на кувшин и горшки, на ларь с зерном и на всю людскую утварь, так хорошо ему памятную.

– Что ты будешь есть или пить? – прошептала Мессуа. – Это всё твоё. Мы обязаны тебе жизнью. Но тот ли ты, кого я называла Натху, или ты и вправду лесной бог?

– Я Натху, – сказал Маугли, – и я зашёл очень далеко от дома. Я увидел этот свет и пришёл сюда. Я не знал, что ты здесь.

– После того как мы пришли в Канхивару, – робко сказала Мессуа, – мой муж поступил на службу, и мы получили здесь немного земли. Она не такая хорошая, как в старой деревне, но нам вдвоём не много надо. Англичане пообещали нам защиту от тех, кто хотел нас сжечь. Ты помнишь?

– Помню.

– Но когда они наточили лезвие своего Закона и мы пошли в деревню к злым людям, – мы не нашли её.

– И это я помню. – Маугли коротко втянул воздух. – А где же тот человек, что так испугался в ту ночь?

– Вот уже год, как он умер.

– А этот? – Маугли указал на ребёнка.

– Это мой сын, что родился две зимы назад. Если ты бог, подари ему Милость Джунглей, чтобы он оставался невредимым среди твоего… твоего народа, как мы остались невредимы в ту ночь.

Она подняла ребёнка, и тот, забыв о своём страхе, потянулся к ножу, висевшему на груди Маугли. Маугли бережно отвёл в сторону маленькие руки.

– А если ты Натху, которого унёс тигр, – с запинкой продолжала Мессуа, – тогда он твой младший брат. Благослови же его, как старший.

– О-хэ! Что значит такое слово – «благослови»? Я не лесной бог и не его старший брат, и – о мать моя, на сердце у меня тяжело!

Он вздрогнул и опустил ребёнка.

– Ну что же, – сказала Мессуа, бренча горшками, – ведь ты всю ночь бегал по болотам. Конечно, ты надышался лихорадкой.

Маугли улыбнулся при мысли, будто что-нибудь в джунглях могло повредить ему. А Мессуа говорила:

– Я разведу огонь, и ты напьёшься горячего молока. Сними жасминовый венок, он пахнет слишком сильно для такой маленькой комнаты.

Маугли сел, бормоча что-то, пряча лицо в ладонях. Он был во власти странных и незнакомых чувств, точь-в-точь как если бы отравился: кружилась голова и слегка подташнивало. Он пил тёплое молоко долгими глотками, а Мессуа время от времени поглаживала его по плечу, не будучи вполне уверена, её ли это сын Натху или какое-нибудь чудесное божество джунглей, но радуясь уже тому, что он жив.

– Сынок, – сказала наконец Мессуа, и её глаза блеснули гордостью, – кто-нибудь уже говорил тебе, что ты красивее всех на свете?

– Что? – отозвался Маугли, ибо, разумеется, никогда не слыхал ничего подобного.

Мессуа ласково и радостно засмеялась. Ей довольно было взглянуть на его лицо.

– Значит, я первая? Так и следует, хотя редко бывает, чтобы сын услышал от матери такую приятную весть. Ты очень красив. Я в жизни не видывала такой красоты. Маугли вертел головой, стараясь оглядеть себя через плечо, а Мессуа снова рассмеялась и смеялась так долго, что Маугли, сам не зная почему, начал смеяться вместе с ней. Ребёнок перебегал от одного к другому, тоже смеясь.

– Нет, не насмехайся над братом, – сказала Мессуа, поймав ребёнка и прижимая его к груди. – Если ты вырастешь хоть вполовину таким же красивым, мы женим тебя на младшей дочери князя, и ты будешь кататься на больших слонах.

Маугли понимал едва одно слово из трёх в её разговоре. Тёплое молоко усыпило его после сорокамильного пробега, он лёг на бок, свернулся и через минуту уснул глубоким сном, а Мессуа откинула волосы с его глаз, накрыла его одеялом – и была счастлива. По обычаю джунглей, он проспал конец этой ночи и весь следующий день, потому что чутьё, никогда не засыпавшее вполне, говорило ему, что здесь нечего бояться. Наконец он проснулся, сделав скачок, от которого затряслась хижина: прикрытый одеялом, он видел во сне ловушки. Остановившись, он вдруг схватился за нож, готовый биться с кем угодно, а сон ещё глядел из его расширенных глаз.

Мессуа засмеялась и поставила перед ним ужин. У неё были только жёсткие лепёшки, испечённые на дымном огне, рис и комок квашеных тамариндов – ровно столько, чтобы продержаться до вечера, когда Маугли добудет что-нибудь на охоте.[18]

Запах росы с болот пробудил в нём голод и тревогу. Ему хотелось кончить весенний бег, но ребёнок ни за что не сходил с его рук, а Мессуа непременно желала расчесать его длинные иссиня-чёрные волосы. Она расчёсывала их и пела простенькие детские песенки, то называя Маугли сыном, то прося его уделить ребёнку хоть ничтожную долю его власти над джунглями.

Дверь хижины была закрыта, но Маугли услышал хорошо знакомый звук и увидел, как рот Мессуа раскрылся от страха, когда большая серая лапа показалась из-под двери, а за дверью Серый Брат завыл приглушённо и жалобно.