Редьярд Киплинг – Дом англичанина. Сборник (страница 81)

— А почему? — спросила Кейся.

Лил охнула, потом сказала:

— Ваша мама сказала нашей, что вам нельзя говорить с нами.

— Ну, знаете… — протянула Кейся. Как нужно ответить, она не знала. — Это ничего. А вы все равно можете зайти и посмотреть наш кукольный дом. Пошли. Никто не увидит.

Но Лил замотала головой еще сильнее.

— Не хотите? — спросила Кейся.

И вдруг Лил почувствовала, что ее дернули за юбку, потянули. Наша Элси смотрела на нее огромными, умоляющими глазами, она вся сморщилась, ей очень хотелось пойти. С минуту Лил глядела на нашу Элси в полном смятении. А наша Элси еще раз дернула ее за юбку. Она сделала шаг вперед. Кейся показывала, куда идти. Как два заблудившихся котенка, они шли за нею через двор, туда, где стоял кукольный дом.

— Вот он, — сказала Кейся.

Последовало молчание. Лил дышала громко, только что не фыркала. Наша Элси застыла как каменная.

— Сейчас я его вам открою, — сказала Кейся ласково. Она сняла крючок, и они заглянули внутрь.

— Вот гостиная и столовая, а вот…

— Кейся!

Ох как они вздрогнули!

— Кейся!

Это был голос тети Верил. Они оглянулись. Тетя Верил стояла у кухонной двери и смотрела так, будто не верила своим глазам.

— Как ты смела пригласить девочек Келви к нам во двор? — произнес ее холодный, яростный голос. — Не хуже меня знаешь, что с ними говорить не разрешается. Уходите, девочки, уходите сейчас же и больше сюда не приходите, — сказала тетя Верил, вышла во двор и замахала на них, как на кур. — Кыш отсюда, сейчас же! — крикнула она холодно и гордо.

Ждать они больше не стали. Сгорая от стыда, прижавшись друг к другу. Лил — торопливой материнской походкой, наша Элси — словно во сне, они кое-как пересекли большой двор и прошмыгнули через белые ворота.

— Нехорошая ты, непослушная девочка! — с горечью сказала Кейсе тетя Верил и захлопнула кукольный дом.

День выдался ужасный. От Уилли Врента пришло письмо, пугающее, с угрозами, что, если, мол, она нынче вечером не выйдет к нему в Пулменс-Вуш, он явится с парадного хода и спросит, по какой это причине. Но теперь, когда она припугнула этих крысенят Келви и отругала Кейсю, теперь на душе у нее стало легче. Отпустил этот обруч, который не давал дышать. В комнаты она вернулась, напевая.

Когда девочки Келви отошли от дома Вэрнелов на безопасное расстояние, они присели отдохнуть на толстую красную дренажную трубу при дороге. Щеки у Лил еще горели, она сняла шляпу и надела ее на коленку. Обе мечтательно глядели на разгороженные выгоны, за речку, на купу акаций, где Логановы коровы ждали, когда их придут доить. О чем они думали?

И вот наша Элси придвинулась вплотную к сестре. Сердитую тетю она уже забыла. Она протянула пальчик и погладила перо на сестриной шляпе и улыбнулась, что бывало с нею так редко.

— А я видела лампочку, — сказала она нежно.

И обе опять умолкли.

Джойс Кэри

(1888–1957)

ОВЦА

Томлин, придя из сада, устраивается возле камина с трубкой и газетой. Вокруг — милые мелочи, доступные старому холостяку, который живет на трудовые сбережения и умеет радоваться жизни, главным образом ограничивая свои потребности. Он заботится о своем здоровье и на пищеварение не жалуется, в шестьдесят пять лет может есть что угодно. Правда, он не балуется такими штуками, как крабы, грибы и хитрые соленья, потому что он их хоть и любит, но зачем рисковать? Ему пока еще не надоел его приятный досуг.

Он раскрывает «Таймс» и готовится к главному ежедневному удовольствию. Он никогда не читает «Таймс» до вечера, чтобы весь день предвкушать эту прекрасную минуту.

Но вот звонит телефон. Как у всех старых холостяков, аппарат у него под рукой. Он снимает трубку и слышит хриплый голос:

— Уилли, это Питер.

— Кто?

— Питер. Ну, Питер. Питера, что ли, забыл? — Питер?

— Ну да, Питер, Питер! Пирог, инжир, телефон, еда, ремонт. Пи-тер. Ладно, старик, слушай, ты можешь меня выручить. И кроме тебя, больше некому.

— Простите… Но вы уверены, что не ошиблись номером?

— Я? Ошибся? Ты-то — Уилли или кто? Уилли Томлин. Да ну тебя, старик. Питер говорит, Питер Блю, Сомму помнишь? Нас еще с тобой в один день ранило. Я небось твой самый старый друг.

Томлин вспоминает события сорокалетней давности, шестнадцатый год, фронт, вспоминает наконец и Питера Блю, правда, без особого восторга. Из глубин памяти встает образ младшего лейтенанта с пышной шевелюрой, дикого хвастуна, трепача и враля. Его послушать, так он переплюнет в науке любого очкарика, с ходу возьмет любую бабу. Братья же офицеры его недолюбливают за вымогательство, бахвальство, вранье, надувательство и уменье ускользнуть от всякой работы.

Ранило их в один день, что верно, то верно. Он прекрасно помнит фронтовой госпиталь, где они лежали в одной палате, Блю красуется живописной повязкой на едва поцарапанной руке, Томлин адски страдает от двух пробоин в желудке. Блю мигом пленяет сестер и нянечек, те надрывают животы от его рассказов. Особенно про крошку Уилли на войне. Крошка Уилли — это в данном случае Томлин. Томлин из самолюбия тоже смеется над побасенками Блю. Смеяться для него мука. И когда он смеется, Питер Блю блеет и говорит: «Послушайте-ка нашу старую овцу».

Блю прекрасно знает, что Томлин не выносит слова «овца». Оно преследует его еще с детства, когда им помыкали братья и сестры, в военной игре вечно уделяли ему роль бура и роль лошади в бое быков. Вечно он ходил с подбитым глазом, и дома синяки его сделались притчей во языцех.

Мама говорила: «Бедненький Уилли, он такой добрый». Сам Уилли совершенно не согласен с ее мнением. Он просто удручен своей участью. Он бы с удовольствием стал беспощадным гусаром, разящим врага саблей направо и налево, жестоким, холодным матадором, свирепым быком. Просто не судьба.

Но чтобы этот нецензурный тип Блю, проходимец, каких мало, навешивал на него тот же ярлык!

Это обидно и несправедливо. И почему Блю это сходит с рук, все ему сходит с рук?.. Может, довольно?

Но когда оба выходят из госпиталя, Блю отсылают в тыл. Полковник, ограниченный старый служака, решает, что ему лучше быть подальше от линии фронта, что, несмотря на браваду и нож для рукопашной, ему чужд наступательный дух и как-то ему не идет водить людей в атаку. Действительно, многие замечали, что перед пулями Блю почему-то тушуется.

Томлин, с другой стороны, возвращается в окопы, как только может стоять на ногах. Он не такой уж сорвиголова, но солдаты за ним готовы в огонь и в воду. Потом до конца войны его еще два раза ранило.

Еще отчетливей он вспоминает встречу намного позже, с красномордым малым лет тридцати, который навещает его в Хаммерсмите. Томлин живет с овдовевшей матерью в родительском доме — довольно жалкой стандартной постройке в захудалом квартале. Но и то с каким трудом он его отстоял. У матери он единственная опора. Отец, священник в том же приходе, умер рано, пятидесяти двух лет, от туберкулеза и переутомления, и оставил одни долги, да и те мелкие до слез.

Старшие братья и сестры, все люди семейные, процветают и ужасно огорчаются, что из-за собственных расходов не в состоянии помогать матери. Хорошо ему, говорят они, он холостой и не знает, каково это — сочетать службу с современными домашними запросами.

Томлину жаль, что они такие скупые, — жениться ему, конечно, необязательно, просто обидно, когда даже возможности нет. Но в этой обиде его зато тем больше утешает, что у него милый домик и содержится в такой чистоте.

Правда, ему скучно, и он рад, когда к нему заявляется Блю. Противный осадок военного времени давно исчез, и вообще приятно повидать старинного товарища, да еще в изумительной форме. Блю правит роскошным, сверкающим лимузином, с ним три хорошенькие девушки в летних платьицах по последней моде. Блю в белых брюках и соломенной шляпе с красной ленточкой знаменитого гребного клуба. Субботний вечер, вся компания направляется в Хенли на состязания. Правда, сам Блю вряд ли сможет грести. В зубах у него сигара, и от него сильно веет спиртным.

Миссис Томлин, маленькая застенчивая пожилая дама, тоже вышла к дверям, она хочет поглядеть на дорогого гостя, друга своего мальчика. Она подозревает, что у сына несладкая жизнь, что он жертвует собой, даже слишком.

Блю знакомится:

— Майор Блю. Привет, миссис Томлин. — Но тут же отворачивается и трясет Томлину руку. — Ух ты! — кричит он. — Уилли, друг, ну ни черта не изменился! Вот здорово, что я тебя отыскал! Помню, ты где-то тут, а уж дальше молочник подсказал. Знаю, кого спрашивать! Ты ведь всегда на молоко налегал. Как? — Он гогочет и стукает Томлина по плечу.

Томлин конфузится. При чем тут молоко? Потом вспоминает свою диету в госпитале, и ему неудобно из-за собственного конфуза. Он ужасно краснеет.

Три леди с восторгом выглядывают из машины, прыскают и визжат:

— Ой, Пит, ну ты даешь!

Томлин замечает, что леди эти сильно размалеваны и, кажется, вообще никакие они не леди, а Блю, кажется, распускает перед ними хвост за его счет. Но тут же он думает: «Неудобно, все-таки фронтовой товарищ» — и говорит:

— Заходите, пожалуйста, все заходите, может, чем-нибудь угоститесь…

— Молочком, — воркует одна девица, и все три изнемогают от смеха.

— Спасибо, старик, — говорит Блю. — Я б с удовольствием. Но мы и так, понимаешь, опаздываем. С самого начала, понимаешь, не везет, то с фараоном на перекрестке полаялись, а теперь вдруг спохватился — на пианино бумажник забыл. Может, подбросил бы деньжат под чек…