Ребекка Яррос – Незаконченные дела (страница 52)

— Без помидоров, — сказал я, протягивая ей коробку. Я не мог вспомнить, какой кофе любила моя последняя девушка — сладкий или черный, и вот я уже запомнил все о Джорджии Стэнтон, даже не пытаясь. Это было плохо.

— Спасибо, — с улыбкой ответила она, взяв коробку и указав на стол позади нас. — Чай со льдом, несладкий.

— Спасибо, — похоже, не я один запомнил все детали.

— Я все еще думаю, что ты странный, раз пьешь чай без сахара, но как хочешь, — она пожала плечами и перевернула страницу в альбоме.

— Это ты? — я отмахнулся от ее комментария и слегка наклонился к ней через плечо. Будь то ее шампунь или духи, легкий цитрусовый аромат, который я вдыхал, доносился прямо до моего разума, а также до других частей тела, которые я должен был держать под жестким контролем рядом с Джорджией.

— Как ты узнал? — она бросила на меня вопросительный взгляд.

— Я узнал Скарлетт, и очень сомневаюсь, что была еще какая-нибудь маленькая девочка, одетая как принцесса Дарта Вейдера, — улыбка Скарлетт была гордой, как и на всех фотографиях, где я видел ее и Джорджию вместе.

— Верно подмечено, — признала Джорджия. — Видимо, в тот год я была на «темной стороне».

— Сколько тебе было лет?

— Семь, — она нахмурила брови. — Если я правильно помню, мама приезжала к нам в гости перед тем, как выйти замуж за мужа номер два.

— Сколько у нее было мужей? — я не то, чтобы осуждал, просто выражение лица Джорджии вызвало у меня нешуточное любопытство.

— Пять браков, четыре мужа, — она перевернула страницу. — Она дважды выходила замуж за третьего, но, думаю, они развелись, поскольку сейчас она снова с четвертым. Честно говоря, я уже и не слежу за этим.

Потребовалась секунда, чтобы соединить эти детали.

— В любом случае, тебе нужны фотографии сороковых годов, а здесь в основном только я... — она подвинулась, чтобы закрыть альбом.

— Я бы с удовольствием их посмотрел, — что угодно, лишь бы лучше узнать ее.

Она посмотрела на меня так, словно я сошел с ума.

— Я имею в виду, Скарлетт ведь тоже на них есть, верно? — слабо.

— Правда. Ладно. Мы можем перейти к более старым фотографиям. Не дай ему остыть, — она указала на бургер, который лежал передо мной.

Мы поели и стали листать альбом. Каждая страница была заполнена фотографиями из детства Джорджии, и хотя на некоторых из них были изображены Хейзел или Скарлетт, прошли годы и весь мой обед, прежде чем снова появилась Ава. В основном Джорджия выглядела как счастливый ребенок — улыбалась в саду, на лугу, у ручья. На презентациях книг в Париже и Риме...

— Никакого Лондона? — спросил я, перелистывая страницу назад, чтобы убедиться, что ничего не пропустил. Нет, только Скарлетт и Джорджия — у которой не хватало двух передних зубов — в Колизее.

— Больше ее нога не ступала в Англию, — тихо сказала Джорджия. — Это был последний книжный тур. Но она писала еще десять лет. Она клялась, что это уберегло ее от старческого маразма. А что насчет тебя?

— Меня? Мне грозит старческий маразм? — мои брови взлетели вверх. — Сколько, по-твоему, мне лет?

Она рассмеялась.

— Я знаю, что тебе тридцать один. Я имела в виду, думаешь ли ты, что будешь писать до девяноста лет? — перефразировала она, легонько толкнув меня локтем.

— Ну... — я потер затылок, пытаясь представить себе время, когда я не буду писать.

— Наверное, я буду писать, пока не умру. Опубликую я это или нет — это уже другой вопрос, — написать книгу и пройти через издательский процесс — это два совершенно разных понятия.

— Я это понимаю.

Как человек, выросший в этой индустрии, она, несомненно, понимала.

Еще одна страница, еще одна фотография, еще один год. Улыбка Джорджии была ослепительно яркой, когда она стояла перед праздничным тортом — двенадцатым, судя по украшениям, рядом с Авой.

На следующей фотографии, сделанной несколько недель спустя, свет исчез из глаз Джорджии.

— Ты же не будешь спрашивать, почему моя мать не воспитывала меня? — она посмотрела на меня косо.

— Ты не должна мне ничего объяснять.

— Ты ведь действительно так думаешь? — мягко спросила она.

— Да, — я знал достаточно, чтобы собрать все воедино. Ава стала матерью в старших классах, но она не была создана для материнства. — Вопреки твоему опыту общения со мной, благодаря нашему проекту, я не имею привычки выпытывать информацию у женщин, которые не хотят ее давать, — я изучал черты ее лица, пока она смотрела куда угодно, только не на меня.

— Даже если это поможет тебе понять бабушку? — она небрежно перевернула страницу альбома, как будто ответ был несущественным, но я знал лучше.

— Я обещаю, что никогда не возьму ничего, что ты не захочешь дать мне от всего сердца, Джорджия, — мой голос упал.

Она повернулась в мою сторону, и наши взгляды встретились, наши лица разделяло лишь дыхание. Если бы она была любой другой женщиной, я бы поцеловал ее. Я бы действовал в соответствии с очевидным влечением, которое переросло все возможные границы. Это уже не было простой вспышкой электрического тока, и оно вышло далеко за рамки влечения или всплеска непреодолимого желания. Сантиметры между нами были пронизаны потребностью, чистой и первобытной. Теперь это был вопрос не «если», а «когда». Я видел, как в ее глазах бушует борьба, которая казалась мне слишком знакомой, потому что я вел такую же войну с неизбежностью.

Ее взгляд переместился к моим губам.

— А что, если я от всей души хочу отдать это тебе? — прошептала она.

— Правда? — каждый мускул в моем теле напрягся, блокируя почти неконтролируемый импульс узнать, какова она на вкус.

Ее щеки раскраснелись, а дыхание сбилось, когда она отвернулась к фотоальбому.

— Я расскажу тебе все, что ты хочешь знать, — она пролистала часть альбома и остановилась на свадебных фотографиях, не официальных, а личных.

— Ты выглядишь прекрасно, — это было преуменьшением. Джорджия в день свадьбы смотрела на меня таким открытым, искренним влюбленным взглядом, что меня захлестнула иррациональная ревность. Этот придурок не стоил ее сердца, ее доверия.

— Спасибо, — она переключила внимание на то, что, очевидно, было приемом. — Забавно, но сейчас, когда я думаю о том дне, я в основном вспоминаю, как Демиан обхаживал всех, кого мог, в бабушкином кругу, — она произнесла это легко, как будто это была финальная фраза шутки.

Я наморщил лоб. Сколько времени понадобилось Эллсворту, чтобы погасить ее искру?

— Что? — спросила она, бросив взгляд в мою сторону.

— Ты совсем не похожа на «Ледяную королеву» на этих фотографиях, — мягко сказал я. — Не понимаю, как кто-то мог принять тебя за «холодную».

— Ну, в те времена, когда я была такой наивной и полной надежды... — она наклонила голову, снова перевернув страницу, на этот раз с изображением пузырьков, которые пускали жених и невеста, направляясь к машине, на которой они уезжали в медовый месяц.

— Это прозвище появилось позже, но в тот первый раз, когда я узнала, что он мне изменяет, что-то... — она вздохнула и снова перелистнула страницу. — Что-то изменилось.

— Пейдж Паркер? — догадался я.

Она насмешливо хмыкнула.

— Боже, нет.

Мое внимание переключилось на ее лицо, когда она перевернула несколько страниц.

— Тогда он не был так беспечен. Были актрисы, но не восемнадцатилетние ассистентки, — она пожала плечами.

— Сколько... — вопрос сорвался с губ прежде, чем я успел остановить себя. Меня не касалось то, что Эллсворт был невероятным козлом. Если бы я был женат на Джорджии, я был бы слишком занят тем, что делал бы ее счастливой в своей постели, чтобы даже думать о ком-то другом.

— Слишком много, — тихо ответила она. — Но я не хотела говорить бабушке, что не получала такой же эпической любви, как она, не тогда, когда все, чего она хотела — это видеть меня счастливой, а у нее только что случился первый сердечный приступ. И, наверное, признать, что я совершила ту же ошибку, что и моя мама, было... сложно.

— Поэтому ты осталась, — мой голос понизился, когда еще один кусочек головоломки Джорджии встал на место.

Несгибаемая воля.

— Я приспособилась. Не то чтобы я не привыкла к тому, что меня бросают, — она провела большим пальцем по фотографии, и я посмотрел вниз, чтобы увидеть осеннее дерево в хорошо знакомом мне месте — Центральном парке. Джорджия стояла между Демианом и Авой, обнимая их обоих, и ее улыбка была тусклой тенью той, что была всего несколько лет назад. — Существует предупреждение, которое издает твое сердце, когда оно впервые понимает, что больше не может быть в безопасности с человеком, которому ты доверял.

Моя челюсть сжалась.

Она перевернула еще одну страницу, посвященную очередному вечернему приему.

— Это не так эффектно, как разбить какую-то вещь на мелкие кусочки. К тому же ее легко починить, если найти все осколки. По-настоящему сокрушить душу — вот что требует определенного уровня... личного насилия. Твои уши наполняются этим отчаянным... хриплым... криком. Как будто ты борешься за воздух, задыхаясь у всех на виду. Тебя «душит» жизнь и чьи-то дерьмовые, эгоистичные решения.

— Джорджия, — прошептал я, когда мой желудок перевернулся, а грудь сжалась от муки и гнева в ее словах, остановившись на фотографии с красной дорожки премьеры «Крылья осени». Ее улыбка была яркой, но глаза — пустыми, когда она позировала рядом с Демианом, словно трофей, а справа от нее — оба поколения женщин Стэнтон. Она словно замерзала прямо у меня на глазах, и каждая фотография была «холоднее» предыдущей.