Ребекка Яррос – Музы и мелодии (страница 14)

Там, где я жил, не устраивали праздники по случаю смены времен года. Или, может быть, я был слишком поглощен другими вещами, чтобы заметить это. Или слишком пьян, чтобы обратить внимание. В любом случае, я определенно радовался приходу осени. Осенью все становилось немного проще.

Чем дольше я оставался трезвым, тем больше понимал, как много пропустил: бесчисленное количество ночей, которые не мог вспомнить, и временные отрывки, которые остались в памяти размытым пятном. Каждое лето за последние девять лет казались мне телешоу, просмотренным в полудреме. Я улавливал только обрывки и гадал, реально ли это или просто сон.

Я чертовски ненавидел лето.

— Никс, ты научишь меня играть на гитаре?

Ее сладкий голосок вторгся в мысли без предупреждения, парализовав меня.

Ее светло-голубые глаза были так полны надежды, что мне казалось, будто вдыхаю осколки стекла.

— Конечно, без проблем, — ответил я.

— Спасибо! — она практически подпрыгивала от волнения.

Но я не научил: уехал и нарушил все обещания, которые ей давал.

— Никсон! — Зои обнимала мое лицо теплыми ладонями и с беспокойством заглядывала в глаза. — Ты в порядке?

— В полном, — солгал я. У меня не могло быть все в порядке. Я, черт возьми, этого не заслуживал.

— Точно? — она погладила меня по щеке.

Я проглотил комок в горле и отстранился от ее успокаивающих прикосновений.

— Да.

Ее это не убедило, но она опустила руки на колени и развернулась на стуле лицом к стойке, продолжая искоса наблюдать за мной.

Я поправил шапку и уставился в меню.

Выпей. Сотри это. Беги как можно быстрее и как можно дальше.

Черт, неужели этот инстинкт, грохочущий в голове, когда-нибудь утихнет? Наверное, нет. Но я продержался уже восемь недель, и не собирался сдаваться сегодня, поэтому сделал то, что должен: задвинул эти мысли в самый дальний уголок сознания.

Мы съели по самой большой порции блинов, какие только знало человечество, и я выиграл битву за счет. Потом Зои повела нас на главную улицу. Городок был не просто маленьким, а крошечным, но мне понравился. Здесь было намного спокойнее, чем в Сиэтле: ни ревущих клаксонов, ни орущих фанатов, но тишина всегда была злейшим врагом моего мозга. Она позволяла проникать в него воспоминаниям и вине.

— Ты сделал это! — Зои сияла, когда мы шли к машине, ее щеки порозовели от холода.

— Позавтракал? Это новый стандарт? Или с эти возникают трудности из-за разряженного воздуха здесь? — Мы прошли мимо магазина, где пару часов назад я купил куртку, и перешли улицу.

Она закатила глаза.

— Ты съел все до крошки, не дома, а на людях, впервые с тех пор, как вернулся. — Она наклонила голову в мою сторону. — Но что там было?

— О чем ты?

Она бросила на меня косой взгляд.

— Ты знаешь.

— Не знаю.

И говорить об этом не буду.

— Ты отключился. — Она внезапно остановилась, и мне, хоть и шел впереди, тоже пришлось притормозить.

Разочарованно вздохнув, я сосчитал до трех и повернулся к Зои. Сегодня она не выглядела, как мисс Шеннон. Ей не хватало небольшого слоя чопорности и организованности, который обычно служил идеальным барьером между нами. Возможно, дело было в джинсах, или в растрепанном пучке, или просто в том, что она была в родном городе.

Она приподняла бровь.

— Забудь об этом, — предупредил я.

Она склонила голову набок и задумалась.

— Забудь об этом! — у меня сорвался голос.

Взгляд у Зои стал ледяным, и она прошла прямо мимо меня.

А вот и мисс Шеннон.

Я выругался про себя и последовал за ней.

Прохожие махали Зои или здоровались по имени, и она отвечала тем же. Мы никогда не бывали вместе где-нибудь, где узнавали бы ее, а не меня, что стало еще одним изменением в наших отношениях. Я натянул шапку до бровей и избегал чужих взглядов. Легко оставаться неузнанным, когда никто не ожидает, что ты появишься в центре маленького городка в Колорадо.

Обратная дорога на ранчо была напряженной и молчаливой, но, по крайней мере, Зои не приставала с вопросами, на которые я не собирался отвечать. Даже радио не поднимало настроение, а лишь напоминало, что мне нужно написать три песни.

Я прямиком пошел в большую комнату, однако встал как вкопанный, поняв, что не привез с собой ни игровую приставку, ни чего-нибудь отвлекающего.

Дерьмо. Тут должен был быть DVD-плеер или что-то в этом роде, потому что сидеть и думать означало напрашиваться на неприятности.

— Знаешь, что я думаю? — сняв куртку, Зои бросила ее на спинку дивана и встала, преграждая мне путь.

— Нет, но почти уверен, что ты мне скажешь. — Я не стал раздеваться, чтобы между нами оставалось как можно больше барьеров, вот только не был уверен, кого эти барьеры защищают: ее или меня.

— Твоя проблема в том, что слишком многие люди и правда «забыли об этом», — Зоя скрестила руки, и я едва не подавился слюной, глазея на ее грудь в треугольном вырезе футболки.

Клянусь больше никогда не смеяться над ее платьями, если прямо сейчас совладаю с собой.

Черт возьми, я серьезно торговался с самим собой?

— Я права? — спросила она.

— Ты понятия не имеешь, о чем говоришь.

И все же она была опасно близка. Во всех смыслах.

— О, правда? Судя по тому, что я видела, каждое лето к середине июля ты полностью теряешь контроль над собой, а осенью как-то умудряешься взять себя в руки. Но с каждым годом это становится для тебя все труднее. — В ее голосе не было осуждения, только констатация фактов и, возможно, намек на сострадание, который еще больше разозлил.

— К чему ты клонишь? — я огляделся, ища пути к отступлению.

— Ты говорил с кем-нибудь о том, что произошло?

Я замер, переводя взгляд обратно на Зои. Как, черт возьми, она узнала? Никто не знал. Даже Джонас и Куинн.

— Я имею в виду, что-то должно было случиться, раз ты так срываешься каждое лето, верно? — она прищурилась.

Если бы меня не охватило облегчение, а она не выглядела такой чертовски обеспокоенной, я бы вышвырнул ее вон.

Никому не разрешалось касаться этого. Даже людям, которым я платил, чтобы они подправили мне психику.

— Когда ты уходишь в себя, как сегодня в закусочной, о чем думаешь? — чуть мягче спросила она.

— Забудь об этом.

Сколько раз повторять? К черту, я ухожу! Даже если придется перелезть через гребаный диван, я не останусь с ней в одной комнате.

— Ладно, но если ты не обсуждаешь это ни со мной, ни с психологом из реабилитационного центра… Не делай такое лицо, я была рядом, когда ты ему звонил. Так вот. Пожалуйста, скажи, что ты хоть с кем-то ты об этом говоришь?

От мольбы в ее глазах у меня защемило в груди.

— Почему тебя это волнует? — огрызнулся я.

Черт, потому что ее работа – заботиться, не так ли? Всегда кто-то должен был заботиться. Кто-то должен был присматривать за мной, подчищать то, что я натворил, и вообще быть взрослым в моей жизни.

Легко заботиться, когда тебе платят.

— Почему меня это волнует? — она вздрогнула. — Потому что я видела, как ты систематически саморазрушался последние четыре года, и я не хочу, чтобы это повторилось! Ты так усердно работаешь, чтобы оставаться трезвым, и если не будешь говорить о том, что является причиной, что щелкает тобой каждое лето, то никогда не освободишься от этого.