Ребекка Яррос – Дерзкий Уайлдер (страница 49)
— Нет, я специально искал.
Никаких извинений. Какой же урод!
— Это потому, что я гуглила тебя?
— Нет. Боже, Лия! Мне просто хочется тебе помочь, а для этого мне надо знать, через что ты прошла. У тебя явно какая-то травма.
Я дернула головой, словно он меня ударил. У меня мало поводов гордиться собой, и все же я думала, что неплохо справлялась. По крайней мере, делала вид, что справлялась.
— Я же сказала, что еще не готова об этом говорить, я — не твой трюк, и мне не нужна твоя помощь. Когда ты только вчера вечером умудрился найти время разворошить мою личную жизнь?
— Все есть в интернете. Это не совсем личная жизнь. — Его взгляд умолял о понимании.
Черт, черт, черт!
— Когда?
— Когда ты была в душе. Лия, пожалуйста, посмотри на меня.
Я захлопнула брошюрку, посмотрела на Пакстона и сразу же отвела взгляд. Эти синие глаза давали ему неоспоримое — и несправедливое — преимущество в любом споре.
— Значит, оргазм вчера ночью был исключительно из жалости? Или ты просто надеялся рассмотреть повреждения?
У Пакстона недоверчиво приоткрылся рот, а потом он резко закрыл его, точно так же, как пассажир через проход.
— Смотри вперед, — велела ему жена по-английски. Славная женщина.
— Слушай, — голос Пакстона был обманчиво мягким. — То, что было у нас прошлой ночью, произошло исключительно потому, что я тебя хотел. Все просто.
— Да, так хотел, что не взял меня, когда я об этом просила, — ответила я.
Боже, меня сейчас точно стошнит! Или я швырну что-нибудь в Пакстона. И то и другое — вполне объяснимая реакция.
Мужчина, сидевший через проход, принялся тихонько насвистывать.
Пакстон выругался себе под нос и провел рукой по волосам.
— Ты даже не представляешь, как мне было тяжело не…
— Я представляю, я там была и ощущала всю твою тяжесть прямо на себе.
Теперь закашлялся пассажир в ряду сразу за нами.
— Лия.
— Не переживай. Мы больше никогда не увидим этих людей, верно? — Я попыталась перевернуть страницу брошюрки и оторвала половину. — Блин! Теперь нет смысла ее читать, раз она порвана. Ладно, попробую почитать следующую страницу… пока она еще целая.
— Слушай, если ты не возражаешь, мы прямо сейчас пойдем в туалет и я покажу, как сильно тебя хочу. Ты права, мы больше никогда не увидим этих людей, и плевать, если весь самолет услышит, как ты кричишь мое имя.
Вот теперь смутилась я. Нас слышали все. Я понизила голос до хриплого шепота:
— Иди ты. Так что, ты вчера удовлетворил свое любопытство? Прочитал все подробности? Домыслы? Конечно, прочитал. Вы все их читаете. А потом задаете вопросы.
— Нет, все не так.
— Ну, давай. Спрашивай. Давай сразу все проясним. В конце концов, твои пальцы уже побывали у меня в трусах, почему бы теперь не порыться и в моей голове?
Я сама понимала, что меня понесло, но поражалась гневу, который жег мои вены, как кислота, выедая все проблески счастья, которое я испытала в его объятиях.
— Вам всем интересно одно и то же. Почему он так спешил домой после нашего свидания? Разве я не просила его сбавить скорость? Сколько времени я не решалась перелезть через тело Брайана? Был ли он еще жив, когда машина ударилась о склон в первый раз? Почему я отстегнула ремень безопасности? Почему я так долго ждала? Сколько раз машина срывалась со склона? Трудно ли мне было наступить на моего мертвого парня, когда я все-таки собралась выбраться из машины? Сколько времени я провисела на той скале? Не онемели ли у меня пальцы? Кровоточили они или нет? Не хотелось ли мне разжать руки? Не хотелось ли мне умереть?
— Лия! — Пакстон взял мое лицо в ладони и повернул мою голову так, чтобы я посмотрела ему в глаза. — Не надо.
— Почему? — Мой голос дрогнул, а глаза защипало от слез и от злости на свою слабость. — Тебе разве не любопытно? Вам всем любопытно. Вы все хотите копнуть поглубже, узнать подробности, словно вы были там, словно это ваша история. Как будто, зная мою трагедию, вы тоже можете к ней прикоснуться. Но нет. Она только моя. Тогда я была одна, и сейчас тоже одна.
Он поморщился и прищурился, глядя мне прямо в глаза.
— Не равняй меня с остальными. Я всю жизнь стараюсь быть не таким, как все. Не ставь меня в один ряд с этими идиотами.
— Но ты смотрел. Ты искал, — прошептала я, и одна-единственная слезинка все-таки потекла по щеке.
Пакстон ласково вытер ее большим пальцем.
— Я не жалею, что посмотрел. Да, наверное, это было неправильно, зато мы теперь об этом говорим. Я признаю, что без спросу полез в твою личную жизнь. Ты сама меня гуглила, но я стал смотреть вовсе не поэтому. Я не дурак. Я вижу, как ты прячешь ноги. Даже не представляю, что бы ты сделала, если бы я попытался снять с тебя штаны, и поверь мне, снять с тебя штаны — это первый пункт в моем списке желаний с тех пор, как я впервые увидел тебя на балконе.
Вся моя злость как-то разом прошла. Мне было не очень приятно осознавать, что он прав: если бы он попытался снять с меня брюки, я закатила бы истерику и сбежала, но это никак не оправдывало его поступка.
— Я не жалею, что все узнал, — продолжил Пакстон, и выражение его лица чуть смягчилось. — Но мне бы хотелось, чтобы ты сама мне рассказала. Чтобы ты мне доверяла.
— Дело не в доверии. Я не хочу расковыривать рану, которая едва зажила. Та авария, гибель Брайана… это было самое худшее, что случилось со мной за всю жизнь. После этого для меня все изменилось. Я сама изменилась. Ты не имел права трогать мои шрамы. Если ты живешь в мире, где все прозрачно и камеры фиксируют каждый твой шаг, это не значит, что так живут все. Далеко не всем нравится выставлять свою жизнь напоказ. Кому-то из нас нужно уединение. Кому-то из нас нужно спрятаться, чтобы зализать свои раны.
— Ты права, — сказал Пакстон, вытирая еще одну мою слезинку, которую я даже и не заметила. — Моя жизнь — публичный спектакль. Но не думай, что в Гугле есть все обо мне. На самом деле там очень многого нет.
— Хорошо. Что самое худшее из всего, что случилось с тобой за всю жизнь? И я сейчас говорю не о переломах и неудачных трюках.
Мне хотелось увидеть его таким же открытым, израненным и уязвимым, какой он увидел меня.
Он нервно сглотнул, поднял глаза к потолку и сделал глубокий вдох.
— Какое качество ты больше всего ценишь в людях, которые тебе небезразличны?
Я нахмурилась:
— Честность. Нельзя врать тому, кто тебе дорог.
Пакстон кивнул, принимая мой ответ.
— А я больше всего ценю верность. При нашем риске важно не испытывать малейших сомнений, что можно доверить друзьям свою жизнь. Да даже больше, чем жизнь.
— Да, возможно.
К чему он клонит?
— Мой лучший друг меня предал.
— Что?
Пакстон резко втянул в себя воздух.
— Он спал с единственной девушкой, с которой у меня были серьезные отношения.
Я не знала, как реагировать на это признание: то ли обидеться, что он поставил свою беду в один ряд с моей, то ли поразиться, что Пакстон мог быть для кого-то запасным вариантом.
— Я понимаю, что рядом с горой твоих бед моя трагедия лишь муравейник. Я не пытаюсь их сравнивать. Но та девушка мне очень нравилась. Нравилась до такой степени, что я даже не пытался с ней переспать. Я ухаживал за ней по всем правилам, и это вышло мне боком. Вернее, вышло боком
— И где он теперь? — спросила я, пытаясь представить, что произошло бы со мной, если бы что-то подобное сделала Рейчел. Пакстон был прав. Меня бы убила потеря дружбы.
— Я не мог находиться рядом с ними, а когда все закончилось, мы с ним не могли продолжать наше общение, зная, сколько мы причинили друг другу боли. Мы с ним в прямом смысле слова не выносили присутствия друг друга в одной комнате и поэтому разошлись на какое-то время, пока оба не успокоились.
Я посмотрела на Пакстона, и мне показалось, что он смутился.
— Давно это было?
— Очень давно, — сказал он, почти повторив мой собственный ответ на вопрос, как давно у меня не было секса.
Несколько минут мы сидели в напряженном молчании. По крайней мере, мы больше не развлекали других пассажиров в салоне.