Ребекка Кэмпбелл – Как натаскать вашу собаку по экономике и разложить по полочкам основные идеи и понятия науки о рынках (страница 17)

– Я не совсем понимаю почему.

– Потому что растущая отдача означает, что крупные фирмы по сравнению с мелкими имеют огромное преимущество в издержках. Если обобщить, то структура рынка очень зависит от технологии в конкретной отрасли. Уход за собаками – низкотехнологичное занятие с низкими постоянными издержками, поэтому возрастающей отдачи от масштаба ждать не стоит. В этом случае, скорее всего, возникнет рынок с множеством мелких конкурирующих фирм. В отрасли с огромными постоянными издержками фирмы будут крупнее, а их количество меньше.

– Хорошо, я понял.

– У масштабирования есть и другие преимущества. Люди склонны покупать продукт у крупной фирмы благодаря репутации или сетевому эффекту. Пример – технологические гиганты. Я завела аккаунты в Facebook и Twitter, потому что ими пользуются многие люди, с которыми я хочу общаться. Чем больше людей используют Google, тем эффективнее становится его поисковая система, а значит, еще больше людей ее используют. Другими словами, при сетевом эффекте ценность товара возрастает с увеличением числа людей, которые его используют.

Преимущества как в цене, так и в спросе могут привести к тому, что победитель завладеет всем рынком. Кроме того, компании иногда готовы терять деньги в течение очень долгого времени, чтобы «купить» перспективу для будущей монополии. Этот путь прошли Amazon и Uber. Компания Amazon очень эффективно использовала отдачу от масштаба, связанную с логистикой и доставкой товаров, чтобы вытеснить более мелких конкурентов. Каждая поездка в Uber приводит к убыткам у компании, но ее стратегия состоит в том, чтобы вытеснить конкурентов с рынка и в конечном итоге стать практически монополистом.

– Так всегда ли монополия – это плохо?

– Чаще всего – да. Представь, насколько плохо можно относиться к клиентам, если им больше некуда идти за таким же товаром. Основная проблема заключается в том, что в условиях совершенной конкуренции цена очень близка к издержкам производства, а на всех других рынках цены растут. Значит, при монополии цена будет самой высокой. Вот, к примеру, айфон. Вряд ли кто-то назовет Apple монополистом, ведь много и других мобильных телефонов. Тем не менее компания обладает огромной рыночной властью. Когда Рози и Габриэль учились в школе, тот, кому родители не купили айфон, считался среди подростков последним неудачником. Благодаря этой власти Apple может также устанавливать очень высокие наценки. Например, iPhone 11 Pro Max, выпущенный в 2019 году, продавался в Великобритании примерно за 1000 фунтов стерлингов, а его производство стоило около 385 фунтов стерлингов. На совершенно конкурентном рынке розничная цена была бы намного ближе к себестоимости[35].

Государственные монополии часто приобретают еще худшую репутацию. В конце 1970-х мои родители открыли небольшой бизнес, и им потребовалась телефонная линия. В те годы компания British Telecom была государственной монополией, поэтому не особенно утруждалась обслуживанием клиентов. Моим родителям сказали, что ждать новой телефонной линии нужно целый год. Вот почему многие считают, что правительство не должно быть единственным поставщиком каких-либо товаров или услуг, если нет веских причин, по которым частный сектор с этой ролью не справится.

– У меня такое чувство, что сейчас всплывет «но»…

– Ты хорошо меня знаешь, Монти! Монополии получают плохую репутацию из-за взвинчивания цен или плохого обслуживания. Но бывают случаи, когда выгоды от монополий перевешивают их недостатки. Например, в монополиях поощряют инновации. Никто не хочет потратить уйму времени или денег на изобретение, чтобы кто-то другой пришел и скопировал результат тяжелого труда. Патенты дают инвесторам время, в течение которого они имеют исключительные права на продажу своего изобретения. Патенты раньше даже назывались патентными монополиями.

Еще одна проблема монополий – состязательность. Монополии не идеальны, но пока существует потенциальная конкуренция, которая держит монополистов в напряжении, они все же могут приносить пользу потребителям. А вдруг кто-то возьмет и придумает новый превосходный смартфон?

Наконец, при естественных монополиях, когда один крупный производитель может поставлять товар гораздо дешевле, чем несколько мелких, можно достичь высокой эффективности, допустив на рынок только одного поставщика. Бессмысленно проводить к дому несколько газовых труб. Будет дорого (и странно) позволять разным компаниям забирать мусор в одном и том же районе. В таких случаях государство обычно разрешает работать только одной фирме.

– Итак, монополии – обычно плохо. И что нам с ними делать?

– В конечном счете власти сами определяют, когда поддерживать, а когда подавлять монополию. Если есть веские основания полагать, что лучше дать зеленый свет единственному производителю (как в случае с естественной монополией), то остается два варианта. Первый – государственная собственность. Смысл в том, что естественной монополией должны управлять люди и для людей, чтобы не возникло эксплуатации клиентов – например через завышенные цены.

– Звучит разумно.

– Более чем. Долгое время считалось, что государственные компании, как правило, неэффективны и убыточны. Обычная стратегия заключалась в том, чтобы позволить частному сектору управлять естественными монополиями, но регулировать их, например, устанавливая ограничения на цены. Так обстоит дело в Великобритании с коммунальными услугами, такими как вода, электричество и газ.

Однако недавно политический маятник качнулся в другую сторону, и сейчас многие утверждают, что монополии нужно вернуть в государственную собственность. Например, есть разумные доводы в пользу возвращения в государственную собственность железных дорог, приватизированных в 1993 году. Сейчас они разделены на две части. Инфраструктура (пути, сигнальные огни, мосты и станции) находится в собственности у некоммерческой компании. Однако железнодорожные перевозки обслуживаются частными компаниями, как правило, на условиях франшизы. А вот большая часть европейских железных дорог находятся в государственной собственности. Неудивительно, что билеты на поезд в Великобритании стоят дороже, чем в других странах Европы. Кроме того, из-за большого количества разных перевозчиков бывает сложно разобраться в ценах или расписании. Очевидно, что государство могло бы более продуманно подходить к вопросу о том, как управлять железными дорогами. Железнодорожная сеть является естественной монополией, и хорошо функционирующая (и доступная) транспортная система приносит больше экономических и социальных выгод. Государство, вероятно, будет мыслить на более долгую перспективу, чем частные фирмы. Кроме того, ренационализация необязательно будет разорительно дорогой; ее можно проводить постепенно, по мере того, как потребуется обновлять отдельные договоры с существующими железнодорожными перевозчиками.

Там, где монопольная структура не имеет смысла, государство может вмешаться, чтобы сделать отрасли более конкурентоспособными. Порой приходится даже разрушать монополию. Джон Дэвисон Рокфеллер создал Standard Oil в 1870 году, и к 1890-му компания контролировала почти 90 % нефтяного рынка США. В правительстве заявляли, что Standard Oil искусственно занижает цены, чтобы вывести конкурентов из бизнеса, а как только соперников не осталось, цены взлетели до небес. В 1911 году она была объявлена незаконной монополией и разделена на 34 компании. Сейчас крупные IT-компании явно обеспокоены тем, что с ними может случиться то же самое.

Существуют и менее экстремальные способы поощрения конкуренции. Обычно государства следят за отраслями, чтобы фирмы не злоупотребляли рыночной властью. Они будут препятствовать сговорам, когда все участники рынка соглашаются устанавливать более высокие цены, или хищническому ценообразованию, когда фирмы устанавливают низкие цены, чтобы вытеснить конкурентов. Иногда компании, участвующие в торгах, договариваются друг с другом по очереди выигрывать контракты, что тоже незаконно. В одной из южноазиатских стран четыре фармацевтические компании сговорились по очереди поставлять медикаменты для проектов, щедро финансируемых международными спонсорами. Они встречались четыре раза в год, чтобы договориться о том, чья наступает очередь. Фармацевтическая компания из США заметила их уловку и подала заявку с низкими ценами. Тогда четыре фирмы пригласили нового игрока вступить в клуб, что он и сделал[36].

– Значит, вот почему идет постоянная борьба между властями и крупными фирмами. Кто выигрывает?

– Есть опасения, что рынки стали намного более сконцентрированными и нуждаются в лучшем регулировании. По мнению Элизабет Уоррен, вся экономика США сфальсифицирована. Ленивые продавцы получают монопольную прибыль за счет потребителя. Объяснить это можно по-разному. Сторонники одного лагеря утверждают, что сверхконкурентные фирмы естественным образом оттесняют неподходящих конкурентов, и беспокоиться тут не о чем. Согласно другой точке зрения, дело не в лучшей приспособленности к рынку, а в том, что слабые власти позволяют крупнейшим фирмам избежать наказания за антиконкурентное поведение.

– А какое объяснение правильное?