Ребекка Карвальо – Соль и сахар (страница 51)

– Я весь внимание.

Я делаю глубокий вдох, чтобы успокоить сердцебиение.

– Я хотела сказать… Такое ощущение, что история немного повторяется, понимаешь? Когда мы вместе готовили пирог. И, ну, я не хочу, чтобы все закончилось плохо, как это случилось с нашими прабабушками. – Он наблюдает за мной с милейшей улыбкой, пока я пытаюсь подобрать правильные слова. Но я не хочу слишком сильно выдавать все те чувства, которые и сама не вполне понимаю. – Я… я больше не хочу с тобой ссориться. Когда конкурс закончится… знаешь, я не хочу возвращаться к тому, как все было.

Кажется, он успокаивается.

– Я тоже.

Некоторое время мы смотрим друг на друга, впитывая наше обещание. Не могу поверить в то, что это происходит на самом деле, но если это сон, я не хочу просыпаться.

Хотя я знаю, что это зависит не только от нас. И я предполагаю, что Педро волнует то же самое, потому что его взгляд прикован к «Соли» и «Сахару».

– Когда мы им скажем? – спрашивает он.

– Надеюсь, когда-нибудь скажем.

– Договорились, – кивает Педро.

– И не стесняйся менять свой слой на нашем пироге, – говорю я ему. Удивление загорается в его глазах. – Если хочешь, конечно. Мне жаль, что ты чувствуешь себя застывшим на дедушкиной кухне. Но тебе не нужно следовать этим традициям, когда мы выпекаем наш пирог. Переосмысливай свой слой так же, как я – свой. Мы уже сделали огромный шаг вперед с кулинарным конкурсом и с дружбой, так почему бы не сделать это от всего сердца всеми возможными способами?

Он косится на меня, как будто обдумывая мое предложение.

– Что ты говоришь, донья Ларисса?

– Я говорю, будь таким пекарем, каким ты хочешь быть.

И, пожалуйста, не уезжай больше.

Он снова смотрит на «Сахар», кивает, медленно осмысливая мои слова.

– Будь таким пекарем, каким ты хочешь быть… – повторяет он себе под нос. – Но что, если я на самом деле не смогу придумать ничего оригинального и в конечном итоге потерплю неудачу?

– Никогда не считала Педро Молину трусом, – говорю я, подмигивая ему.

– Кого это ты называешь трусом? – притворно возмущается он. – Хорошо. Я подумаю над этим. Но ты должна пообещать мне одну вещь.

– Что?

– Что ты вернешься в клуб в следующем семестре, – отъезжая, говорит он.

Мои слова лежат у него в кармане:

Я где-то читала, что святой Антоний на самом деле – помощник в обретении утраченного. Итак, с Днем святого Антония тебя, который проиграл бы мне уравнение у Пиментель, если бы не стер мою работу. Прости меня за торт. Для протокола, это был несчастный случай.

Спасибо тебе за все. Я серьезно.

Л.

38

СУББОТА, 18 ИЮНЯ

К моменту окончания наших тестов соседи организовали официальную вечеринку в честь святого Иоанна.

Они приносят на ужин свои любимые блюда и собираются вокруг большого костра перед ярко освещенной церковью, где под звуки аккордеонов, забумбы и треугольника танцуют пары. Дети постарше зажигают петарды, а малыши играют в салочки и носятся с бенгальскими огнями.

Я упросила маму тоже прийти. Но она бросает единственный взгляд на накрывающую на стол донью Эулалию и, не сказав ни слова, поворачивается, чтобы отправиться домой. То, как донья Эулалия смотрит на маму, говорит мне, что кто-то – скорее всего, «Сделки-Сделки», – должно быть, набил ей голову еще большей ложью о моей семье. Что дальше?

– Мам, останься всего на одну минуту, – настаиваю я, дергая ее за рукав. – Всего одну минуту.

Она переводит взгляд с меня на донью Эулалию. Враждебность между ними едва не вспарывает воздух.

– Без твоей бабушки это уже не то, – оставляя меня, говорит мама.

Я нахожу место между Изабель и доньей Сельмой, которая играет с группой на треугольнике. Невозможно не заметить, что мы исчезаем один за другим. Нет уже бабушки на ее старом месте, где она выпила бы слишком много квентао. Нет доньи Клары, тыкающей сеу Флориано своей тростью, чтобы заставить его пригласить ее на танец. В этом году он тоже не потрудился прийти, потеряв свой киоск. Так много соседей отсутствуют, изгнанные из-за «Сделок-Сделок» или горя.

Нет, без бабушки это уже не то. Без мамы – тоже.

Я ухожу.

Я почти дохожу до дома, когда замечаю Педро, переставляющего витрину в «Сахаре». На талии у него повязан белый фартук, рукава черной фланелевой рубашки закатаны до локтей. Руки покрыты налетом пшеничной муки, как будто он был занят на кухне.

Он выставляет на витрину поднос с соньос[80] – круглыми, нежными пончиками размером с кулак, посыпанными сахарной пудрой. Педро замечает, что я смотрю с тротуара, и скрещивает руки на груди. Когда мы были маленькими, мы обычно высовывали языки и корчили друг другу рожи через стекло. Теперь он делает мне знак встретиться с ним в переулке, и моя грудь наполняется бабочками.

Я жду всего минуту, и Педро вместе со мной ускользает в тень.

– Попробуй-ка, – говорит он взволнованно. На щеке у него красуется пятно от масла.

Я вгрызаюсь в соньос, который он принес для меня. Начинка внутри еще теплая. Такая идеально сладкая и терпкая. На вкус – как пирожное. Как мечта.

– Это потрясающе! Что это? Маракуйя?! – спрашиваю я сладкими от сахара губами.

– Правильно! Вдохновение пришло ко мне во сне, – с улыбкой шутит он. – Я же говорил, что сделаю тебя сладко- ежкой.

Его улыбка заразительна. Я давно не видела, чтобы он так радовался выпечке. Должно быть, что-то изменилось с тех пор, как мы в последний раз говорили о «Сахаре».

Я собираюсь возразить насчет того, что я становлюсь сладкоежкой, и тут мы слышим, как сеу Ромарио зовет Педро. Судя по тону, он собрался отвесить внуку подзатыльник.

У меня кровь стынет в жилах, и веселая улыбка на лице Педро тут же исчезает. Он прикладывает палец к губам, давая мне знак молчать, и уходит.

– Да, шеф? – доносятся до меня его слова.

Я прислушиваюсь с колотящимся сердцем.

– Ты изменил мой рецепт соньос? – кричит сеу Ромарио. – Подожди, пока я умру, прежде чем что-то менять на моей кухне!

– Пожалуйста, шеф, не говорите так, – покорно просит Педро.

– ЧТО ТЫ СДЕЛАЛ С МОИМ РЕЦЕПТОМ?!

– Я… я сменил начинку…

– ЭТО – НЕУВАЖЕНИЕ!..

– Я не проявляю неуважения! – кричит в ответ Педро, заставляя сеу Ромарио замолчать. Впервые я слышу, как Педро повысил голос на дедушку. – Я просто пытался предложить нашим клиентам что-то, чего еще нет в «Сделках-Сделках».

– Не смей ничего менять в «Сахаре» без моего разрешения, ты меня слышишь? – Сеу Ромарио говорит тихо, но его голос дрожит от сильного гнева. Это страшнее, чем когда он кричит. – Думаешь, я не знаю, что ты умираешь от желания снова уехать? Я знаю, что ты не любишь «Сахар». Почему бы тебе не вернуться к своему никчемному папаше?

Со своего места в переулке я вижу, как убегает Педро.

Я жду, пока дверь «Сахара» захлопнется, и выхожу из своего укрытия. Педро отстегивает свой велосипед. Он поднимает глаза, на его лице написано страдание, как будто он борется со слезами. Он так удивлен, увидев меня, как будто забыл, что я все это время пряталась рядом с «Сахаром».

– Ты… все слышала? – Он явно смущен.

– Педро, мне так жаль. – Я делаю шаг ближе. – Не слушай его. Он не это имел в виду. Он просто злится.

– Хочешь, сбежим вместе? – предлагает он с грустной улыбкой. – Забудем пекарни, вражду, всех и вся?

– Педро…

Я знаю, что он не всерьез, но все равно смотрю на «Соль» и думаю о маме, которая сидит сейчас внутри, такая одинокая.

– Да знаю я, знаю. – Он сухо усмехается. – Ну а как насчет того, чтобы сбежать на несколько часов?

Я запрыгиваю за ним на велосипед, и он трогается с места, быстро крутя педали. Ветер дует нам навстречу, как будто мы действительно убегаем от нашей жизни. Он останавливается только тогда, когда мы добираемся до пляжа. Cоль в воздухе такая густая, что я чувствую ее привкус. Он приковывает велосипед цепью к киоску с кокосовой водой, и, купив два охлажденных кокоса, мы садимся на песок, наблюдая, как ночь опускается над Атлантикой.

Не знаю, как долго мы сидим в тишине, касаясь друг друга плечами, потягивая кокосовую воду и глядя на волны, набегающие на песок. Наконец в небе начинают мерцать первые звезды.