Наедине с венком во тьме ночной
мне страшно. Невзначай сплетенный мной,
когда не мог я разгадать,
что значит обод, зеленью обвитый,
понять он мне дает: не нужно свиты
другой небытию, и мне блуждать
среди нехоженых раздумий предстоит,
хотя знакомы эти вещи мне.
Вниз по реке плывут цветы, сорванные детьми за игрой; выскальзывает из пальцев один, второй, пока не перестанет быть букетом букет. Потом принести остатки цветов домой, где остается их только сжечь, и, окутанный тьмой, часами, старших обманывая закрытыми глазами, будешь цветы поминать слезами.
Гретель, очень ранней была
смертью одарена ты, смертью
белокурой.
Прежде чем жизнью была ты одарена,
сестрою тебя предварил Господь,
а потом братом,
чтобы чистая близость их обоих, текучесть
показала тебе, что в смерти
твоя участь,
в смерти.
Брат и сестра, родная раса,
изобретены среди соцветий,
чтобы два смертных часа
приобщили к тебе третий,
тебе грозивший тысячи лет,
все жизни — след
смерти наставшей;
тебе, сплетавшей
цветы и видевшей цвет
роз, тебе, людей испытавшей,
обреченную жизнь подарили,
две смерти сперва сотворили,
тебя же приговорили
со сцены померкшей уйти.
Подруга, страшна ли смерть?
Сама посуди!
Плакала ты у нее на груди?
Упала на подушки
и к ней попала на побегушки,
а в доме никто не спит.
Какова смерть на вид?
Вы же подружки…
А ты вернулась домой.
.
Усвой,
как цветет миндаль
в голубизне души.
Сколько чувств и вещей в тиши женщины,
стоит ей любовь испытать,
знаешь ты. Природе дано шептать,
как среди южных теней совершенных
красота длится день за днем,
но только блаженным губам блаженных
она знакома, когда вдвоем
они один мир, один голос, прозрачность
одна и та же; твой голос был тих
(пока не коснулась грозная мрачность
еще нетронутых чувств твоих).
Письма твои вызывали жалость;
как будто солнцем удручена,
чувствуешь ты на юге усталость
и возвратиться обречена;
сиянье тебя измотало,
цвет ощущала ты как вину;
жила ты на юге словно в плену:
целого тебе не хватало. 
