Райнер Рильке – Мне легко только с богом… Цветник духовный (страница 2)

И вижу я причины всех вещей…

Это длится всего лишь мгновение, но в его проблеске я заглядываю в глубины земли. И открываются мне причины всех вещей, которые подобны корням раскидистых деревьев, с шумящими кронами. И вижу, как все они тянутся друг к другу и обнимают друг друга, как братья. И все они пьют из единого источника.

Это длится всего лишь мгновение, но в его проблеске я заглядываю высоко в небеса. И открываются мне звезды, которые распускаются на этих шелестящих деревьях, как тихие, улыбающиеся цветы. И они качаются и машут друг другу, и знают, что единая глубина дарит им благоухание и сладость.

Это длится всего лишь мгновение, но в его проблеске я заглядываю в самые далекие уголки земли. И вижу, что люди – это крепкие и одинокие стволы, которые, как широко раскинутые мосты, поднимаются от корней к цветам и спокойно и радостно возносят сок к солнцу.

Настоящий рост происходит безмолвно…

Этот [мой] единственный опыт, подтверждаемый снова и снова, к которому я медленно продвигался после тревожного, сильно затянувшегося детства, заключается в том, что настоящий рост в моей жизни не может быть вызван насильно, что он происходит безмолвно, и что я занят им, когда спокойно и вдохновенно работаю над вещами, которые я в самом глубоком смысле признал своими задачами.

Соблазнившись детскими играми…

А ведь и я был похож на ребенка, который ради смертельно больной сестрёнки бежит из глухой деревушки сквозь ночь и ненастье в город за лекарством, а солнечным утром, соблазнившись детскими играми, забывает о том, зачем он предпринял свой путь и весело возвращается домой без жизненно важной помощи… Эта веселость вскоре сменится плачем, а за ним придет и отчаяние: так было и со мной.

Любовь к простым вещам

Если вы прильнете к природе, к простым вещам в ней, к мелочам, которые никто не замечает, и которые могут внезапно проявиться как великие и необъятные; если у вас возникнет эта любовь к мелочам, и вы, просто как слуга, попытаетесь завоевать доверие того, что кажется бедным – тогда все станет легче для вас, более единым и каким-то более примирительным, – не в вашем уме, который, возможно, останется ошеломлённым, а в вашем сокровенном существе, в вашем бодрствовании и в вашем знании.

Весна, аист, лунные ночи…

Стоит только даже малейшему птичьему голосу на воле растревожить меня, как я молю Бога, чтобы [поскорей] наступила весна, и я всеми чувствами устремился к природе…

•••

…Ах, вот и наступила весна, и на этот раз, поскольку мы наблюдаем, как из-под наших рук распускается маленький садик, мы ощущаем какое-то необычайное породнение с ним. Тюльпаны и нарциссы, рядом с крупным пионом, уже вовсю подрастают, две небольшие беседки уже увешаны веточками юных берез, как зелеными кружевными вуалями, и уже всходят несколько высокоствольных роз, о чем невозможно забыть, и что ощущается как самое восхитительное обещание.

На крыше соседей недавно появился аист, и тщательное исследование крыши, которым он занимался, позволяет надеяться, что он подумывает там поселиться – это, естественно, доставило бы всем нам огромную радость.

Как же прекрасна здешняя весна в своем приходе. Поутру рассвет оглашается тысячами птичьих голосов, а вечера становятся глубже с первыми звуками соловья, которые ещё больше подчеркивают тишину и наполняют её предчувствиями. А лунные ночи необычайно светлы, и если они темнеют, то начинается дождь: нежный, мягкий и теплый, – беспечный, как сон, и в то же время полный сокровенных событий…

Женский опыт творца

Самый глубокий опыт художника-творца – женский, потому что это опыт зачатия и рождения. Поэт Обстфельдер2 однажды написал, вспоминая лицо незнакомца: «Когда он начал говорить, в нем как будто поселилась женщина». Мне кажется, что каждый поэт испытывал подобный опыт, когда начинал произносить своё слово.

Не на свету

Вам ведь наверняка особенно знакома эта картина: небо, затянутое вечерней дымкой, зеленеющий луг и деревья, цветущие наполовину на его фоне, наполовину в сером, безмолвном воздухе? Для меня это одно из самых незабываемых явлений: деревья, цветущие без солнца в предощущении дождя, и отдельные птичьи крики, предсказывающие, каким он будет. О, если бы я только мог снова почувствовать себя наедине с собой так, как это случается в природе: пусть не на свету, но тихим и будущим.

Как он сиял перед Богом…

Вот уже и раздался – прибавивший в силах, нараспев из самой души, – один из тех сокровенных птичьих голосов, который на фоне всех остальных зазвучал как поэма, превзошедшая несколько строф: как он сиял перед Богом, – наконец-таки это свершилось, наконец, – сколько в нём было уверенности, как будто он был слит воедино с собой, песня-бутон, еще не успевший толком окрасится звуком, но уже осознающий свою неудержимый прилив – ещё до прихода блаженства, ещё до прихода тревог. А скорее всего, тревога была уже полностью в нём, та всеобщая боль существа, которую невозможно от себя отделить и которая так же проста [и невинна], как и запредельное блаженство, которое нельзя ничем умалить.

В восходящем соке

…мы находимся в царстве тумана, он как по волшебству на сцене задымился недавно в один из самых ярких солнечных дней, и с тех пор все очертания растворились, где-то в непроглядной дали гудят корабли, пугая друг друга, только ближайшие баржи улавливают парусами рассеянный свет и перед тем как исчезнуть выглядят словно призраки в смутном сером пространстве. То и дело филигранно и мягко прорисовывается набегающий дождик, и на его фоне над неподвижностью дней сад потихоньку покрывается зеленью, жёлтые сдвоенные нарциссы на поспешно согнутых стеблях с любопытством пробиваются к свету, а на всех обнажённых кустах начинает проступать утонченная и яркая работа, которая была задумана и подготовлена в восходящем соке.

Сорняки выдернуты, законные саженцы роз стоят одни в тепло-коричневой, задумчивой почве, и достаточно увидеть склонившегося над ними садовника, чтобы почувствовать умиление, как будто то простое, трудолюбивое дело, которое он совершает, должно быть признано и вознаграждено где-то в Едином, как будто и там что-то должно быть поставлено на своё место, привито, подвязано.

Цветок-колокольчик

Анемоны! Интересно, что вы о них думаете…

В прошлом году кто-то сказал мне, что этот пушистый цветок паски3 темно-лилового цвета растет только в швейцарском кантоне Вале. Я охотно поверил услышанному, так как, должен признаться, не очень сведущ в ботанике. Но сегодня мимо проходил человек, который пренебрежительно назвал этот маленький колокольчик «коровьим» и даже «кухаркиным» и уверил меня, что он самый что ни на есть распространенный4. Сам по себе этот факт нисколько не умаляет красоты цветка, но все же я невольно задумался: в том необычном виде, в каком он появляется здесь, как первый [весенний] росток на скалистой поверхности, окутанный заботой своего серебристого меха, который защищает его от любых непогод, он действительно кажется редким и благородным.

А вам он встречался?

Подруги детства

У ручья я нарвал болотных ноготков, почти зелёных, с легкой свежей желтизной, нарисованной на чашечке буквально в последний момент. Внутри, вокруг тычинок, – круг, пропитанный маслом, как будто они маслом питались. Зелёный запах – от трубчатых стеблей. А на руке – следы от всего этого как знак породнения. Подруги, давние подруги детства, с их горячими ладошками, – неужели это так тронуло меня?

Анютины глазки

Эта вечная близость весны будоражит меня до замешательства: маргаритки и [ковровый покров из] яснотки5 не прерывают своего цветения ни на минуту, – а на днях в Цюрихе, в Баур-о-Лак6, я увидел, как крупные анютины глазки высовываются из клумб, укрытых еловыми ветками, совершенно отдохнувшие и бодрые, как дети, которые выспались и больше не хотят оставаться в постели.

Почти как закипающее молоко…

…всё налаживается в такие прибывающие дни, деревья идут в рост – взахлёб, стремительно, – почти как закипающее молоко, стоит только ненадолго зазеваться. <…> мне кажется, что в мире давно не было весны, настолько бурной, что от одного дыхания всей этой зелени воздух становится вдвойне опьяняющим.

Деревья миндаля в цвету

Деревья миндаля в цвету: все, что мы можем сделать здесь, – это узнать себя без остатка в земном обличье. Я бесконечно дивлюсь вам, благословенные, вашему нраву, как вы носите нежный наряд в вечном смысле. О, кто бы знал, как расцвести: его сердце оказалось бы превыше всех преходящих опасностей и полно веры в великое.

Кипарис и алтарные подсвечники… смоковниц

Здесь, в огромном саду, стало необычайно красиво, хотя в нём еще мало что цветёт, ведь то что свойственно римской природе [на пике расцвета], пожалуй, слишком громогласно, слишком напористо, чтобы называться весной. Даже эти луга, полные анемонов и маргариток, слишком густые, слишком тяжелые, слишком плотно сплетенные, а в небе совсем не наблюдается тех серых дней за еще пустыми деревьями, тех широких, преображающих ветров и мягко падающих дождей, которые для меня являются глубиной всей весны. Увы, это весна для иностранцев, у которых мало времени, – очевидная, шумная, преувеличенная. Но все же в саду есть дерево, которое могло бы стоять и на тосканской сцене: в старом монастыре выситься высокий старый кипарис, весь переплетенный шлейфом глициний, которые сейчас распускают свои светлые сине-фиолетовые подвески, поднимаясь и ниспадая повсюду, вплоть до самого верха, – прямо из темноты дерева; вот это – радость. А ещё великолепные смоковницы, похожие на алтарные подсвечники из Ветхого Завета, стоящие здесь с изогнутыми вверх ветвями и медленно раскрывающие свои светло-зеленые листья.