Райли Сейгер – Моя последняя ложь (страница 40)
Но Френни готова к чему-то подобному. Она делает паузу и вдох, а потом отвечает:
– Настала пора, Эмма. Пятнадцать лет – слишком большой срок. Лагерь не мог пустовать.
– Почему вы не открыли его раньше?
– Я думала, что не готова, хотя он ждал меня.
– Что поменяло ваше мнение?
На этот раз готового ответа нет. Френни обдумывает свои слова. Она смотрит на озеро и беззвучно шевелит губами. В конце концов произносит:
– Я кое-что тебе скажу, Эмма. Это личная информация, о ней знает пара человек. Пообещай никому не говорить.
– Обещаю. Ни звука.
– Эмма, я умираю.
У меня снова сжимается сердце, и на этот раз сильно, словно в когтях скопы.
– Рак яичников. Четвертая стадия. Врачи дали мне восемь месяцев – четыре месяца назад. Ты можешь посчитать сама.
– Но с раком борются.
Понятно, на что я намекаю. У нее куча денег. Люди с ее состоянием получают лучшее лечение. Френни печально качает головой:
– Поздновато суетиться. Рак распространился повсюду. Мы просто отложим неизбежное.
Я ошарашена ее спокойствием, тем, что она смирилась. Моя реакция – полная противоположность. В груди колотится сердце, а глаза жгут слезы. Я пытаюсь не всхлипывать. Теперь я тоже знаю секрет Френни, как Вивиан. Только он не грязный, а грустный. Я вспоминаю солнечные часы, спрятавшиеся в лесу. Последний час убивает.
– Мне так жаль, Френни. Мне правда ужасно жаль.
Она гладит меня по колену. Так делала моя бабушка.
– Даже не думай меня жалеть. Я понимаю, как мне повезло. Я прожила долгую жизнь, Эмма. Хорошую жизнь. И этого должно быть достаточно. Этого
– То, что здесь случилось.
– Да. Она беспокоит меня сильнее с тех пор, как я рассказала обо всем Тео и Чету.
– Что, по-вашему, с ними случилось? С Вивиан и остальными?
– Я правда не знаю, Эмма. Не имею понятия.
– Но у вас же есть теория. У всех есть своя версия.
– Это не имеет значения. Не надо концентрироваться на случившемся. Было и прошло. Кроме того, я не люблю вспоминать, чего мне стоило их исчезновение, во всех смыслах.
Я могу ее понять. Лагерь закрыли. Репутация самой Френни была запятнана. Тео так и не отмылся от подозрений. Родители Вивиан, Натали и Эллисон подали три отдельных иска, обвинив лагерь в халатности. До суда дело не дошло, они ограничились компенсацией. Никто не знает точной суммы выплат.
– Я хотела, чтобы мое последнее лето было таким, как раньше. Поэтому открыла лагерь. Я думала, что если мне удастся, я утешусь и забуду о том, что случилось пятнадцать лет назад. Одно прекрасное лето – и я умру довольной.
– Это хорошая причина.
– Мне тоже так кажется. Я надеюсь, что ничто его не испортит.
Боль в груди сменяется онемением. Мои мысли занимает еще одна строка из дневника Вивиан.
– Я уверена, что все будет в порядке. – Я стараюсь говорить бодро, надеясь скрыть свою тревогу. – Все отлично проводят время.
Френни отрывает взгляд от воды и смотрит на меня. Ее зеленые глаза болезнь изменить не в силах. У нее внимательный взгляд: кажется, будто она видит меня насквозь.
– А ты, Эмма? Тебе нравится?
– Конечно. – Я не могу даже смотреть на нее. – Очень.
– Хорошо, – говорит Френни. – Я довольна.
В ее голосе нет ни намека на тепло. Тон прохладный, словно легкий ветерок, кружащий над озером и посылающий по нему волны. Я потуже затягиваю халат, потому что мне вдруг становится зябко, и бросаю взгляд на Особняк. Там как раз появилась Лотти. Она стоит на террасе.
– Вот ты где! – кричит она. – Все в порядке?
– В порядке, Лотти. Мы с Эммой просто болтали про лагерь.
– Не задерживайся. Завтрак остывает.
– Вам пора, – говорю я Френни. – А я должна разбудить девочек в «Кизиле».
– Я не закончила историю про Чета и сапсанов. Она очень короткая. Чет просто сходил с ума из-за этих птенцов. Он все время на них смотрел. Мне кажется, он их полюбил. А потом случилось то, к чему Чет был не готов. Птенцы проголодались. И мама сделала то, что делают все мамы. Она их покормила. Она улетела и стала кружить в небе, пока не заметила добычу. Голубя. Бедного, ни о чем не подозревающего голубя. Возможно, он даже летел в Центральный парк. Мама-сапсан спикировала и схватила его. И принесла его в гнездо. Чет все видел. Она разорвала голубя на части своим острым крючковатым клювом и по частям скормила птенцам.
Я вздрагиваю, потому что ясно вижу хлопающие крылья и перышки, летящие по воздуху, как снег.
– Ее нельзя винить, – будничным тоном продолжает Френни. – Она выполняла свою обязанность. Она заботилась о птенцах. Но это разбило сердце Чета. Он пригляделся к крошкам-птенцам, и они показали свое истинное лицо. Он лишился детской наивности. Совсем маленького кусочка себя. Но он так и не обрел его снова. Мы с ним не говорим про тех сапсанов, но я уверена, что он жалеет, что наблюдал за ними. Он наверняка скажет, что не должен был подходить так близко.
Френни встает на ноги с некоторым трудом и пытается отдышаться. покрывало сползает вниз, и я вижу ее худые руки. Она быстро натягивает его обратно и говорит:
– Хорошего тебе утра, Эмма.
Френни уходит прочь, а я остаюсь с историей про Чета и сапсанов. На ложь не похоже, но чего-то в ней не хватает для правдоподобности.
Меня пробирает холодом, когда я понимаю, что это могла быть угроза.
24
На утреннем занятии по живописи я рассеянна. Девочки расставили мольберты вокруг обычного натюрморта. Стол. Ваза. Цветы. Я без интереса наблюдаю за тем, как они пишут. Меня больше волнует браслет, который снова на моем запястье. Мне удалось его починить при помощи цветной лески, которую я нашла на рабочем столе Кейси. Мера временная, и мне кажется, что браслет не протянет и до конца дня, не то что лета. Я продолжаю нервно его крутить.
Меня нервирует то, что в здании все чем-то занимаются. Бекка с юными фотографами только что пришла из леса. Кейси делает узкие кожаные ожерелья с бисером. По зданию прокатывается волна активности. Девочки. Жадные любопытное взгляды.
Кто-то из них знает, что я сделала пятнадцать лет назад. Я уверена, что вскоре получу еще один знак.
Я снова тяну браслет. Подхожу к Миранде и слежу за ее работой. Она обращает внимание на мое запястье. Я тут же отпускаю браслет и смотрю в окно.
Отсюда открывается боковой вид на Особняк, в котором продолжают жить своей жизнью члены семьи Харрис-Уайт. Чет и Минди о чем-то препираются по пути в столовую. Потом на утреннюю пробежку выходит Тео. Минуту спустя Лотти весело ведет Френни к озеру.
Сейчас Особняк пуст.
История Френни возвращается ко мне, я слышу, как она шепчет мне на ухо:
Я понимаю, что должна внять ее предупреждению. Иначе дело добром не кончится. Ответы на вопросы не означают автоматическое избавление от вины. Но как узнать наверняка, если я даже не попробую? Меня привела сюда пустота. Я видела Вивиан, потому что не знала, что случилось. По этой же причине она явилась мне прошлой ночью. И сейчас у меня есть единственная возможность разобраться.
– Мне нужно кое-что уладить, – говорю я девочкам. – Я скоро вернусь. Продолжайте работать.
Я дохожу до «Кизила» и достаю телефон с зарядкой, после чего отправляюсь в Особняк, двигаясь странно, иногда переходя на бег. Я не хочу привлекать к себе внимание, но при этом мне нужно спешить.
Я останавливаюсь перед выкрашенной в красный цвет парадной дверью и стучусь, на тот случай, если кто-то вернулся, пока я бегала в коттедж. Проходит несколько секунд. В Особняке царит тишина. Я кручу дверную ручку. Дверь не заперта. Я оглядываюсь и смотрю, нет ли кого поблизости. Вроде бы нет. Тогда я быстро и бесшумно захожу внутрь и прикрываю за собой дверь. Иду через холл и гостиную, сворачиваю в кабинет.
Он приблизительно такого же размера, как весь «Кизил». По центру располагается стол. На месте наших кроватей – книжные шкафы от пола до потолка. Стена за столом увешана фотографиями. Здесь чувствуется запущенность – как в музее, которому не хватает финансирования. Лампа «Тиффани» покрыта тонким слоем пыли и скучает на столе. К дисковому телефону, вероятно, не прикасались несколько лет.
Я встаю на четвереньки и ищу розетку. Она за столом. Я подключаю к ней зарядку, а потом встаю в полный рост точно в центре кабинета, не зная, где искать. Без подсказок дневника Вивиан сложно определиться. Я помню, что она писала, будто ей удалось что-то стащить. Вероятно, улик было несколько.
Я иду к книжному шкафу слева. В нем стоит куча толстых замшелых томов, посвященных природе. Здесь есть Дарвин, «О происхождении видов». Рядом пристроился Одюбон со своими «Птицами Америки». «Уолден» Торо. Я беру толстую фиолетовую книгу и рассматриваю обложку. «Ядовитые растения Северной Америки». Я прохожусь по страницам и вижу картинки с кружевными цветами, красными ягодами, похожими на бруснику, ядовито-зелеными грибами. Сомневаюсь, что Вивиан говорила об этом.
Я поворачиваюсь к столу. Окидываю быстрым, прицельным взглядом телефон, лампу и отрывной календарь, а потом лезу в выдвижные ящики. В первом лежит всякий мелкий хлам: от колпачков от ручек до скрепок. Я закрываю его и выдвигаю второй. Там – лохматые старые папки с документами. Я пролистываю их. Чеки, банковские заявления, счета, выставленные за работу по дому еще давным-давно. Ни намека на что-либо сенсационное. Во всяком случае, за свое краткое пребывание в доме Вивиан наткнулась на что-то более интересное.