Райли Сейгер – Дом на краю темноты (страница 45)
Кабинет пуст.
Почти.
На столе внезапно снова появился Бастер.
Я стою на подъездной дорожке, обхватив себя руками от вечернего холода, пока шеф Олкотт заканчивает осмотр Бейнберри Холла. Я позвонила ей сразу же после того, как нашла Бастера, и встретила ее у ворот. Слава богу, все репортеры свалили на ночь. Если бы они остались, то увидели бы, как я дрожащими руками отпираю ворота, бледная, как привидение.
Когда Олкотт приехала, она первым делом осмотрела дом снаружи, обведя его фонариком, бегающим взад и вперед по наружным стенам. Теперь она внутри, проверяет окна. Я вижу ее с подъездной дорожки — темная фигура в обрамлении похожего на глаз окна на третьем этаже.
Закончив, она выходит на крыльцо и говорит:
— Никаких признаков взлома.
Именно этого я и не хочу слышать. Что-то, указывающее на насильственное проникновение — например, разбитое окно — было бы гораздо лучшей альтернативой реальности, с которой я сейчас сталкиваюсь. А именно, что нет никакого рационального объяснения играющему проигрывателю и внезапному появлению Негодяя.
— Вы уверены, что произошедшее действительно… ну, знаете, произошло? — спрашивает она.
Я обнимаю себя крепче.
— Вы думаете, я все это выдумала?
— Я этого не говорила, — отвечает шеф. — Но я не отбрасываю возможность того, что ваше воображение немного разыгралось. Меня бы это не удивило, учитывая то, что вы нашли на днях на кухне. Это бы любого заставило понервничать.
— Я знаю, что видела, — говорю я. — И знаю, что слышала.
— Мэгги, я везде посмотрела. Никакой нарушитель никак не мог залезть в дом.
— А что, если… — я пытаюсь себя остановить, зная, как абсурдно это будет звучать. Но слишком поздно. Слова уже соскальзывают с моего языка. — Что, если это не нарушитель?
Шеф Олкотт косится на меня.
— А кто еще это мог быть?
— Что, если мой папа писал правду?
На этот раз я не могу даже попытаться остановить себя. Эти слова удивляют даже меня. Шеф Олкотт выглядит не столько удивленной, сколько рассерженной. Я замечаю, как раздуваются ее ноздри.
— Вы заявляете, что в Бейнберри Холл водятся призраки?
— Я заявляю, что там происходят очень странные вещи, — говорю я. — И я вам не вру.
Сначала мне кажется, что я звучу точно так же, как мой папа в более поздних главах
Я звучу, как моя версия, которую описывал папа.
Я стала Мэгги из Книги.
— Вы мне нравитесь, Мэгги, — говорит шеф Олкотт. — Вы кажетесь умной. С хорошей головой на плечах. Поэтому я даю вам шанс прекратить это прямо сейчас и не заходить дальше.
— Что прекратить?
— Делать то, что и ваш отец, — отвечает шеф. — Он ранил этот город. Он ранил Дитмеров. И я уверена, что он убил Петру Дитмер. Ему это сошло с рук, потому что он рассказал свою дурацкую историю о привидениях, и многие люди отвлеклись на нее. Включая меня. Но я не позволю вам сделать то же самое. Теперь, когда мы выяснили, что он натворил, я не хочу, чтобы вы снова мутили воду рассказами о том, что в этом доме водятся привидения. Я отказываюсь помогать вам писать гребаное продолжение.
Она мчится к своей машине и исчезает через несколько секунд, задние фары машины светятся сердитым красным, когда они исчезают вниз по холму.
Я иду за ней по длинной извилистой подъездной дорожке и запираю ворота, гадая, достаточно ли одного этого, чтобы не допустить повторения происходящего. Я надеюсь на это, хотя и сомневаюсь. Сейчас Книга более реальна, чем когда-либо.
И я не хочу снова ее проживать.
Я не хочу быть испуганной девочкой, о которой писал папа.
Когда я возвращаюсь в дом, единственная мера предосторожности, которую я могу придумать — это подняться на третий этаж, схватить проигрыватель и вынести его на лужайку перед домом. Затем я достаю кувалду из ближайшей кучи оборудования. Я поднимаю ее на плечо, мои трицепсы дрожат от напряжения.
Затем, с широким размахом, я опускаю кувалду и разбиваю проигрыватель на куски.
Мы с Джесс сидели в приемной и молчали. За прошедшие двенадцать часов мы только это и делали. Сказать особо было и нечего. Мы оба уже знали, что у нашей дочери были серьезные проблемы.
Единственное, что я сказал жене с того фиаско прошлой ночью, было:
— Я нашел психолога, которая сегодня может посмотреть Мэгги. Запись в одиннадцать.
— Хорошо, — ответила Джесс, и это было последним словом из всех трех, что она мне говорила. Первые два она сказала после того, как Эльза Дитмер забрала своих дочерей, отбиваясь от шквала извинений с нашей стороны.
— Они ушли, — сказала она тогда, невольно повторяя слова, которые произнесла Мэгги после того, как ударила Ханну Дитмер.
Эти слова еще долго вертелись в моей голове после того, как их сказала и Мэгги, и Джесс. Я все еще их слышал — голосом как жены, так и дочки — когда угрюмо озирался вокруг приемной доктора Лилы Вебер.
Учитывая, что она детский психолог, я ожидал, что офис доктора Вебер будет более ярким. Игрушки у двери и детские песенки на заднем плане. Вместо этого приемная была такой же бежевой и мягкой, как кабинет стоматолога. Это разочаровывает, ведь мне так нужно было отвлечься от того факта, что Мэгги разговаривала с доктором Вебер почти час и что всего через несколько минут мы узнаем, насколько все плохо. А так и было, ведь нормальные девочки не ведут себя так, как она во время ночевки. И я думал, не виноваты ли в этом мы с Джесс.
Мэгги была случайностью. Счастливой, как оказалось, но все же случайностью. Одна из причин, по которой мы с Джесс так быстро поженились, заключалась в том, что она забеременела. Поскольку я всецело любил Джесс и мы все равно собирались рано или поздно пожениться, мы не видели причин откладывать неизбежное.
И все же мысль о том, чтобы стать отцом, приводила меня в ужас. Мой собственный отец был, по его собственному признанию, отвратительным человеком. Он слишком много пил и быстро приходил в ярость. И хотя я знал, что он любит меня и мою маму, он редко это показывал. Я боялся, что стану таким же, как он.
Но потом родилась Мэгги.
Последний месяц беременности дался Джесс нелегко, и трудности продолжались и в родильной палате. Когда Мэгги родилась, она молчала. Совсем не плакала. И медсестры не бросали восторженных взглядов. Тогда я понял, что что-то пошло не так.
Оказалось, что пуповина обвилась вокруг шеи Мэгги, едва не задушив ее при рождении. Этот напряженный момент тишины, когда медсестры боролись за жизнь Мэгги, был самым страшным в моей жизни. Не в силах ничего сделать, кроме как ждать — и надеяться — я сжимал руку Джесс и молился Богу, хотя не был уверен, что верю в него. Я обещал ему, что, если Мэгги выкарабкается, я буду лучшим отцом, каким только могу быть.
Потом Мэгги наконец заплакала — гортанный вопль, наполнивший мое сердце радостью. Мои молитвы были услышаны. Я тут же поклялся сделать все возможное, чтобы защищать ее.
В то утро, когда я ждал в кабинете доктора Вебер, я беспокоился, что моей защиты будет недостаточно и что проблема Мэгги была вне моего контроля. И все же она выглядела нормально, когда вышла из кабинета доктора Вебер, посасывая леденец и демонстрируя наклейку на руке.
— Ты так хорошо себя вела, Мэгги, — сказала психолог. — Ты же можешь еще спокойно посидеть пару минут, пока я поговорю с твоими родителями, да?
Мэгги кивнула.
— Да.
Мы вдвоем вошли в кабинет и сели на бежевый диван, предназначенный для пациентов. Доктор Вебер сидела напротив нас, ее лицо было маской спокойствия. Я искал в нем признаки того, что наша дочь серьезно больна и что это наша вина.
— Во-первых, Мэгги в порядке, — сказала она.
— Вы уверены? — спрашиваю я.
— На сто процентов. У нее необычайное воображение, и это прекрасный дар. Но у него есть и некоторые трудности.
Главным из них, как объяснила доктор Вебер, была временная неспособность различать, что реально, а что нет. Воображение Мэгги было настолько живым, что иногда, когда она общалась со своими воображаемыми друзьями, она действительно верила, что они существуют.
— Похоже, именно это и произошло прошлой ночью, — сказала доктор. — Она думала, что эти воображаемые друзья…
— Призраки, — перебил я ее. — Она назвала их призраками.
Доктор Вебер кивнула в ответ, слегка прищурившись, чтобы показать, как внимательно она слушает. Мне это казалось невыносимым.
— Мы к этому еще придем, — сказала она. — Но сейчас о прошлой ночи. Она поверила — действительно поверила — что в комнате есть кто-то другой, и поэтому так себя повела.
— И поэтому Мэгги ударила ту девочку? — спросила Джесс.
— Да, — подтвердила доктор Вебер. — Судя по тому, как Мэгги описала ситуацию, думаю, что это был скорее рефлекс, чем врожденное чувство насилия или попытка причинить вред. Лучше всего я могу сравнить это с собакой, которая огрызается на кого-то, когда ее загнали в угол или напугали. В тот момент Мэгги просто не знала, что делать, и выплеснула эмоции.
Это не объясняло всего. Двери обоих шкафов и криков Ханны, что ее кто-то тронул.
И тот шум.
Под кроватью.