Райан Гродин – Город-крепость (страница 19)
– Ты тёплая.
Посол впитывает в себя тепло моего тела. Его руки касаются моей одежды, волос, но я ощущаю только одно – окно за спиной. Тонкую завесу шторы и раковину наутилуса. Дразнящую, манящую обещаниями чего-то большего.
А потом приходит понимание. Я знаю, как заставить Маму-сан отпереть дверь, если я готова рискнуть.
Посол – вот мой ключ. Его деньги могущественней злости Мамы-сан и безразличия хозяина.
– Вы такой холодный, – говорю, когда он заканчивает своё дело и скатывается с меня, откидываясь на мятые шёлковые простыни. Когда рука его оплетает меня точно пояс.
– Мне жаль. – Его медовый шёпот касается моего уха, замедляется из-за накатывающего сна.
Я изгибаюсь и поворачиваюсь, так что рука его соскальзывает, а мы теперь лежим лицом к лицу.
Не знаю, виной ли тому алый свет бумажных фонариков или юное лицо парня за окном. Но сегодня я замечаю оттиск прожитых послом лет: веер тонких линий, расходящийся из уголков глаз, возрастные пятна цвета опалённого огнём хлеба на коже, вены на его икрах, извивающиеся и бугрящиеся, словно угри. Я всегда знала, что он немолод, но сегодня мне почему-то становится от этого не по себе.
Я не могу больше здесь оставаться.
– Мама-сан запирает нас в комнатах.
– Что? – Напряжённая челюсть, рычание, подобное ярости чёрного медведя. Всё в нём становится резким в этот момент, пропитанным недовольством и уверенностью. От открывшейся стороны посла у меня дрожат пальцы. – Зачем она это делает?
– Она не разрешает говорить об этом. У меня будут проблемы, – я сглатываю, во рту стоит привкус крови и желчи. – Прошу, только не рассказывайте ей.
Он не отвечает на мои мольбы.
– Она держит вас взаперти? Как долго?
– Не знаю. Я просто хочу поговорить с девочками. Мне так одиноко и здесь совсем нечего делать!
Да, только смотреть на звёзды и разговаривать с таинственным парнем за окном.
Посол садится и осматривает комнату. Взгляд его изучает каждый дюйм, каждый уголок моей клетки. В голову приходит мысль, что сейчас он впервые действительно видит комнату. Замечает отколотый кусочек на цветочной вазе, маленькую потёртость в уголке гобелена на стене. Каждый мускул в моём теле напрягается, когда взгляд его скользит мимо окна.
– Мэй Йи… я много думал о том дне, когда принёс тебе конфеты.
Дне, когда я познакомилась с парнем за окном.
Посол смотрит на меня с высоты своего роста.
– Что, если я заберу тебя отсюда?
Почему-то сейчас акцент его становится сильнее, чем прежде. Поверить не могу, что действительно слышу этот вопрос.
– Отсюда?
– Ты уже больше года принадлежишь только мне. Думаю, договориться с Лонгвеем будет резонно.
– К-куда? – заикаюсь я.
– В квартиру. В Сенг Нгои. Неподалёку от моей работы. Там есть бассейн и сад на крыше. Изысканная еда. Охранники у двери. Всё, чего только можно желать.
Оттуда, где я лежу, посол может показаться богом. Он возвышается надо мной подобно храмовому идолу. Золотистая кожа, круглый живот на простынях прижимается ко мне.
Неделю назад я сказала бы «да». Но неделю назад не было раковины наутилуса, балансирующей на откосе моего окна. Не было парня снаружи, заставляющего меня чувствовать себя голой, даже когда я полностью одета, обещающего свой путь на свободу.
Достаточно ли мне просто выбраться отсюда? Этого ли я хочу на самом деле?
Не знаю.
Я открываю рот, но краем глаза замечаю ярко-алую занавеску. Слова так и не вырываются наружу.
– Мэй Йи? – Посол слегка кривит губы. Подаётся вперёд, хватает меня за руку. Это движение, лёгкое касание пальцев, вспугивает роящиеся в голове мысли. Рука его опускается ниже, устраивается на изгибе бедра.
Я должна согласиться. Должна, но не могу.
– Я… мне нужно подумать, – говорю ему.
Посол хмурится сильнее, грозовые тучи сгущаются над его головой. Серые, мрачные.
– Я думал, ты скажешь «да».
Я тоже так думала. Но оказалось, что
В его глазах, в чертах лица виднеется тьма. Проблеск мрака, который вызывает у меня дрожь. Рука посла на бедре тяжелеет; пальцы давят, давят, давят.
– Есть кто-то ещё, да? – Обвинение его подобно разряду молнии – внезапное и резкое. – Лонгвей заставляет тебя принимать других клиентов?
Пальцы на моём бедре становятся вдруг сокрушительными. С губ срывается всхлип – наполовину удивленный, наполовину болезненный. Он никогда не прикасался ко мне так, никогда не причинял боль.
Услышав стон, посол отдёргивает руку. Долго смотрит на свою ладонь, потом на меня.
– Прости. Мне жаль. Просто последнее время ты какая-то другая. И я подумал…
– У меня никого больше нет. – Эти слова мне самой кажутся ложью. Из-за парня за окном. Из-за Синь, Вэнь Кей, Нуо и Инь Ю. Столько много людей, которых я никогда больше не увижу, если соглашусь. Если выберу безопасный путь. – Мне просто нужно подумать. Будет сложно уехать от подруг…
Штормовые тучи развеялись, лишь в глазах посла ещё туман и смятение. Он отстраняется, и холодный воздух оплетает мою кожу, вызывая мурашки. Посол одевается медленно, аккуратно. Он застёгивает рубашку и закручивает запонки. Пальцы уверенно касаются мелких деталей. На лице нет ни следа эмоций, когда посол накидывает на плечи пиджак и берёт пальто.
– Я попрошу Лонгвея не запирать комнаты.
Он выходит за дверь, даже не попрощавшись.
Дверь открывается, как и обещал посол. Мама-сан не задерживается ни на секунду, она удаляется в полутьму коридора, с металлическим скрежетом отпирая остальные комнаты. Я наблюдаю за ней с порога. Ищу синяк на лице, но его нет. То ли зажил, то ли тщательно спрятан.
Кожа на бедре разукрашена пятнами – кровью, которая не может освободиться, – формой и оттенком напоминающими мне экзотический цветок. Подобные цветы украшают тела остальных девушек. Подобные цветы оплетали запястья матери, когда отец стискивал их слишком сильно.
У меня они тоже были, раньше, в первые месяцы в борделе, когда клиенты попадали в мою постель без ограничений. До того как пришёл посол и спас меня. Или это я так думала.
Бедро пульсирует в такт с ударами сердца, напоминая мне, что те же самые слова каждый раз повторяла мама. Она не смотрела на повязки Цзин Линь и собственные синяки, просто склонялась над огнём в печи и ждала, когда вода зашипит, как пойманный в чайник дракон.
– Он не хотел этого делать и уже извинился передо мной.
Но синяки продолжали цвести: жёлтые, зеленоватые, ярко-розовые, фиолетовые, синие – целый сад отметин, опровергающий слова отца.
– Почему мама не бросит его? – как-то вечером спросила Цзин Линь, когда я обрабатывала ужасную ссадину над её левым глазом. – Мы можем уйти и основать новую ферму. Или переехать в город.
Из уст моей сестры это звучало так просто – переехать. Как будто мы можем просто взять, загрузить все вещи в воловью повозку и покинуть этот дом. Я никогда не могла объяснить ей, почему наша мать остаётся в доме. Просто знала это где-то в глубине сердца. Отец – свой человек, знакомый. И неважно, что дыхание его каждый вечер жалит, как сосновые иголки, а пальцы оставляют синяки на коже. К этому мы уже привыкли.
Мама никогда не бросит его. Ни за что на свете. Даже ради нас.
Моя мать была не из тех людей, которые готовы идти на риск. Не как Цзин Линь. Или Синь.
А я… Не знаю, к какому типу людей отношусь я.
Девочки приходят одна за одной. Толпятся у меня в дверях, как воробьи, собравшиеся вокруг кучки крошек. Знаю, прошло не так уж много времени с тех пор, как мы виделись в последний раз, но лица их словно принадлежит незнакомкам. Даже у крошечной Вэнь Кей, самой младшей из нас, в глазах таится бремя, которого не было раньше.
– Не думала, что нас выпустят так скоро, – говорит Нуо, когда все проходят в комнату. – Интересно почему?
Мне тоже интересно, что такого сказал посол, чтобы убедить хозяина отпереть не одну, а все двери. Какими бы ни были его слова, они сработали. Теперь я не сомневаюсь, что он сможет вызволить меня и из борделя.
Мысли мои всё ещё подобны неистовому тайфуну – кружатся и кружатся на дикой скорости, – такие громкие, что я едва слышу за ними рассказы девочек о времени, проведённом взаперти.