Райан Гродин – Город-крепость (страница 21)
– Мне они оба нужны. – И план А, и план Б. – Пацан – мой единственный способ попасть в бордель. Он понадобится мне, когда девчонка всё разузнает.
– Почему шлюха не может сделать всё сама?
Подошвы мои касаются земли. Больше не отрываются. Я прямо смотрю на Цэнга. На оранжевый огонёк, задыхающийся в клубах дыма. Почти мёртвый.
– Хватит говорить это слово, – требую я.
На губы Цэнга наплывает ухмылка. Он разражается смехом.
– Кажется, кое-кто втрескался по уши? Да уж, союз, заключённый на небесах: проститутка и…
– Мы всё обсудили? – Прерываю я связного. Сигарета его мерцает и гаснет.
– В следующий раз дай мне результаты. – Цэнг выдёргивает изо рта мёртвый, дымящийся фильтр и отшвыривает в грязную лужу, где он, шипя, вещает свою жалкую эпитафию. – Сконцентрируйся, Сан Дэй Шин. Время выходит.
Инь Ю слишком крепко сжимает пальцы, показывая мне лакированный сервировочный шкаф. Костяшки так белы и натянуты, что мне становится страшно: вдруг графин лопнет от её прикосновения.
Подавать вино и поджигать трубки – задача простая, но Инь Ю относится к ней так, словно это священнейшая обязанность. Она вручает мне блестящее красное рабочее платье, бесконечно сыпля инструкциями:
Список всё пополняется и пополняется, голос её ни мягок, ни резок – напряженный, как туго натянутая верёвка. Нельзя осуждать Инь Ю за это расстройство. С самого первого дня, с тех пор, как нас, несчастных и дрожащих, вырвали из фургона Жнецов, подавать вино было только её обязанностью. Первый шаг, чтобы самой когда-нибудь стать Мамой-сан. А тут я – являюсь и забираю всё, даже не извинившись.
– Я не хотела. – Самое честное, что можно сказать вместо извинений, вместо правды.
Улыбка Инь Ю такая же вымученная, как и её слова. Она опускает взгляд на свои напряжённые пальцы.
– Не ты пролила целый графин на господина Смита. На самом деле, я боялась, что последствия будут хуже. Кажется, мне даже повезло.
Я хочу рассказать ей. Рассказать всем о парне за окном, о ракушке и обещании внешнего мира. Но потом вспоминаю о Синь, и одной мысли достаточно, чтобы предать молчанию любые слова, которыми хочется поделиться.
Так что я просто беру поднос и принимаюсь за работу. В первую ночь диваны в главном зале занимают одни лишь клиенты. Ни одного члена Братства. И сегодня, второй ночью, я покусываю губы изнутри, стараясь сдержать страх. Завтра четвёртый день, а это значит, что совсем скоро парень снова появится в окне моей комнаты. Если сегодня не будет собрания Братства… если я не узнаю их имена…
Не знаю, почему от этой мысли мне становится так тошно. Ведь пентхаус в Сенг Нгои по-прежнему ждёт меня. Ждёт бассейн, в котором я не смогу даже поплавать, потому что сразу же пойду ко дну.
Но я вхожу в зал, и первым вижу лицо хозяина. Осматриваю сидящих на диванах мужчин и понимаю, что все они одеты в черно-алые одежды. Лишь у троих в руках трубки. Все взгляды прикованы к главному человеку, присутствующему здесь, к тому, кого все мы боимся.
Я держусь в углу, прижавшись плечом к сервировочному шкафу. В другом углу комнаты сидит Нуо, одетая в такое же красное платье с глубоким вырезом, как у меня, пальцы её порхают над струнами. Мелодия, которую она играет, так тиха, что я даже сомневаюсь, слышу ли её. Впрочем, слух мой сосредоточен на другом, ловит каждое слово мужчин.
Их десять; некоторые уже в возрасте, с седеющими волосами и нахмуренными бровями. Знаю я только Фанга. Он сидит в дальнем углу, лицо столь же свирепое, как вытатуированный на нём дракон.
Я прислушиваюсь, ловя имена, но мужчины не очень-то дружелюбны друг с другом. Они швыряются титулами. Фанга называют Алый Полюс. Мужчина с золотыми зубами и четырьмя глубокими царапинами на щеке – Мастер Благовоний. Ещё один мужчина со снежно-белыми волосами известен как Белый Веер. Я запираю титулы глубоко в груди и стараюсь не паниковать.
Зачем паника, когда меня ждёт сад на крыше? Продолжит ли посол приносить цветы, когда у меня будет целый сад?
Собрание тянется долго. Каждый мужчина даёт отчёт: числа, прибыли, убытки и смерти. Хозяин слушает, лицо его твердо, как камень, пока он делает заметки в книжке из бумаги и красной кожи.
Я слушаю, уши ловят каждое слово в поисках имён, слух натянут до боли. К концу собрания мне удаётся добыть четыре: Фанг. Люнь. Нам. Чан Кит. Пять, если считать Лонгвея. Но его имя знает каждый.
Фанг. Люнь. Нам. Чан Кит. Я удерживаю имена на кончике языка. Беззвучно повторяю их, чтобы сохранить в памяти. Опять и опять, и опять. Пока они не превращаются в одно длинное имя без единого пробела:
10 дней
Новый брезент я искала целых два дня. Два дня копалась в кучах тошнотворного мусора. В итоге, пришлось всё же посетить лавку господина Лама. Воспользоваться деньгами из оранжевого конверта.
Теперь у меня есть брезент, но нет места, где его расположить. Мои любимые местечки уже заняты. Некоторые забили взрослые бродяги, мужчины и женщины, которые забиваются в тёплые местечки, со скомканными газетами и в плесневеющих, изъеденных молью пальто. Другие заняты стайками костлявых сирот. Они встречают меня дикими, голодными глазами. Оскаленными зубами. Я иду быстрей, опустив голову и надеясь, что им не удалось рассмотреть моё лицо. Надеясь, что мир не сошёлся клином на одном Куэне. Другие возможные места, у водопроводных кранов и канализационных решёток, слишком открыты. А мне нужно расположиться в стороне. Подальше от шайки Куэна.
Уже два дня мне удаётся избегать его приспешников. Что не так-то просто даже в этом лабиринте закоулков и вечной ночи. Он продолжает охоту – трижды мне удавалось спрятаться за дверью магазинчика или в переулке, скрываясь от его парней. Они рассредоточились, бродят парами. Прочёсывают каждую улочку снова и снова. В руках поблескивают ножи.
Куэн жаждет крови.
Я должна всегда быть на шаг впереди него.
Так что я продолжаю идти. Ищу место, скрытое от глаз. Безопасное. Держусь подальше от главных улиц. Подальше от старушек, сплетничающих вокруг столов для стирки, играющих в карты и гадающих друг другу по ладони. От матерей, стоящих на коленях у водопроводных кранов и оттирающих пятна соуса с рубашек своих домочадцев. От фабрик, где мужчины долгие часы гнут спины, разливая по формам жидкий пластик.
Но глаза есть повсюду. Даже в самых уединённых уголках. Мимо шаркает старик, собирая лом, как воробей – солому для гнезда. Он с таким скрежетом откидывает найденные куски в тележку, что меня пробирает дрожь. Иду быстрей и сворачиваю за ближайший угол. Слишком быстро. Не остановившись, чтобы прислушаться к чужим шагам.
Я первая вижу мальчишек. Их двое, идут медленно. Прочёсывают каждое крыльцо и зарешёченное окно, держат ножи наготове. Ноги ещё спешат, ещё стремятся вперёд, когда мальчишки замечают меня.
Ближайший из них замирает. Морщит нос, а потом выпаливает:
– Это он!
В игру вступает дикарка. Она разворачивает меня на полушаге. Свет фонарей расплывается перед глазами. Гравий хрустит под ногами. Шаг, рывок, рывок. Я пускаюсь бежать, не успев даже разглядеть, куда ведёт улица.
Здесь нет ни просветов, ни трещин, в которых можно спрятаться. Переулок, из которого я вышла, далеко позади. Эта улица принадлежит крылечкам магазинов и запертым лестницам. Одни ворота приоткрывается, едва не бьют меня по лицу белыми прутьями…
Дом похож на тот, в котором живёт Дэй. С лестницей, которая изгибается и изгибается, поднимаясь всё выше, как бесконечная скрепка. Шум разносится далеко в пустом пространстве. Я слышу, как мальчишки Куэна тяжело дышат и громко топают по ступенькам. Разворачиваю свой драгоценный, трепещущий на бегу брезент и отпускаю его. Проклятия, доносящиеся вслед, и звук распарываемого пластика толкают меня вперёд – мимо одинаковых зарешёченных дверей. Целых десять этажей.
А потом наступает конец. Последняя дверь. Но она не зарешёчена. Даже не заперта. Никакого сопротивления, когда я врезаюсь в неё, вырываясь на свободу.
Вода. Она повсюду. Падает с тёмного-тёмного неба. Веснушками осыпает моё лицо. Ручьями стекает у ног. Влага просачивается в ботинки. Я плюхаю, скольжу по разливающимся лужам мимо забытого кем-то зонтика от солнца, между двумя драными матрасами. До самого края.
Крыша этого здания ниже соседних на четыре этажа, как минимум. Просвет есть только один, в том месте, где четвёртая стена не примыкает к другому дому. Слишком далеко, чтобы перепрыгнуть. Да и прыгать некуда: все окна передо мной плоские, без выступающих решёток.
Единственный путь – вниз. Где мерцают, тускнеют и умирают капли дождя. Пропасть поглощает их. Но её чернота не повсюду. Из стен выступают террасы, их покатые козырьки, как древесные грибы, цепляются за дальнюю стену. Но добраться до них…
От этой мысли волосы встают дыбом.
За спиной с грохотом распахивается лестничная дверь. Щенки Куэна вываливаются на крышу.