Райан Гродин – Город-крепость (страница 14)

Парень моргает, словно, хлопая ресницами, на самом деле перетасовывает мои слова, придавая им форму, которую сможет понять усталый мозг.

– Нет. Никаких креветок. – Губы его растягиваются в пародии на улыбку, прежде чем парень продолжает: – Я плохо сплю. Прошлое слишком быстро настигает меня. У меня не было хорошего крепкого сна уже два года.

– А я здесь только этим и могу заниматься.

Иногда я сплю так долго, что просыпаюсь уставшей. Но спать целыми днями лучше, чем наблюдать за дверью. Ждать.

– Жаль, что нельзя обменяться и этим. Лонгвей не балует вас свободой, да?

Лонгвей. При звуке имени мастера меня перетряхивает, как при первом рывке запряжённой волами телеги. Оно напоминает, что парень пришёл сюда не ради того, чтобы просто поболтать со мной. Не ради того, чтобы смотреть из-за решётки своими ясными тёмными глазами и разжигать пламя в моей груди. Ему что-то нужно.

– В прошлый раз ты спрашивал меня о Братстве. Почему? – Я думала об этом так же часто, как и о парне. Но сколько бы ни размышляла, не могла даже придумать, чего он хочет. И почему.

Он молчит, взвешивая мой вопрос, будто бесценные специи, отсеивая и выбирая кусочки, на которые ответит. Я изо всех сил стараюсь предугадать его мысли, не отвлекаться на изгиб этих тёмных ресниц. Они идеально ловят капли дождя.

– Я принёс тебе кое-что, – наконец, говорит он. – Снаружи.

Парень так быстро поднимает руку, что я неосознанно отшатываюсь от окна. Но то, что сначала показалось мне кулаком, на самом деле раскрытая ладонь с прямыми пальцами. А на ней – ракушка в идеальных разводах кремового и песочного цвета. Закрученная в такую же спираль, как одна из шоколадных конфет. В его руках она выглядит такой особенной – одновременно твёрдой и хрупкой.

– Я быстро ушёл, – выпаливает парень, – но успел ещё услышать, что тебе нравятся ракушки.

Посол не скупился на подарки: шёлковые шарфы, искусные сладости ручной работы, украшения, сияющие подобно кошачьим глазам. Роскошное, экстравагантное. Многие вещи стоили больше, чем отец зарабатывал за год. Но ни от одного из подарков в горле не вставал ком, как от этой простенькой ракушки.

– Она…

Я замолкаю, едва успев заговорить. Есть столько разных слов, которыми можно заполнить тишину: прекрасна, совершенна, идеальна. Их много, как желаний в моей душе. Я никогда не могла выбрать что-то одно.

Парень не торопит меня. Он разворачивает ладонь и кладёт ракушку на откос окна, бережно, словно пташку.

– Она называется наутилус.

Наутилус. Забавное слово. Я хочу сказать его вслух, насладиться им, но в горле всё ещё стоит тугой ком.

– Я спрашивал о Братстве, потому что у них есть кое-что мне нужное. Думаю, твоя информация поможет заполучить это.

Я перевожу взгляд с ракушки на парня.

– Что именно?

– Полагаю… нам обоим будет лучше, если я сохраню это в тайне.

И снова голос в моей голове – голос разумной, послушной Мэй Йи – советует отстраниться. Отпустить алую ткань. Ждать, всегда ждать и действовать осторожно. Но окно манит, словно магнит. Я не могу отвести взгляд от ракушки, от пальцев парня, всё ещё обнимающих её бока. Дождь закончился, но под ногтями его остались следы грязи.

Страх мой силён, но любопытство ещё сильнее.

– Что ты хочешь узнать?

– Многое. Но начнём мы с простого. С имён.

То, что раньше казалось таким лёгким и воздушным, теперь давит мне на грудь. Информация, которую я действительно должна найти…

– Чьих имён?

– Главарей Лонгвея. Верхушки Братства. Мне нужно узнать их имена, – объясняет парень.

Даже не будучи заперта за этой дверью я редко видела членов Братства. Меня не допускали на собрания, дважды в неделю проводимые среди главарей, где обсуждались важные вопросы и текло рекой сливовое вино.

Но если я расскажу своему гостю, что ничего не знаю, он тут же исчезнет в грязном переулке. Я никогда больше его не увижу. И может быть, он даже заберёт ракушку.

Внутри меня всё разделилось надвое: пламя и страх. Я играю с огнём – пальцы покалывает от холода за стеклом.

Имена. Парню нужны имена. Всего лишь слоги, связанные вместе подобно пучкам травы, сушащимся на балках. Набор звуков, выделяющий человека из толпы. Но почему-то кажется, что в просьбе его заключено нечто большее. Нечто опасное.

– Зачем мне тебе помогать? – стараюсь, чтобы голос звучал решительно, как у моей маленькой сестрёнки, когда она нос к носу сталкивалась с хулиганами.

Но этот парень не хулиган. Он вновь взвешивает в мыслях мой вопрос, пальцы его крепче сжимаются вокруг витков ракушки.

– Я могу вытащить тебя отсюда. – Слова его прорываются сквозь стекло, впиваются в кожу, будто пророчество старого мудреца. Манящее и желанное, но невыполнимое. Отсюда. На свободу. К звёздам и дождю. На настоящую землю. Прочь от этих стен.

Спасенья нет. Спасенья нет. Спасенья нет.

Или есть?

Сейчас, когда я смотрю на ракушку, всё кажется возможным.

– Собрания проводятся дважды в неделю. Каждые три или четыре дня, – говорю я. Насчёт дней я не уверена. Они сливаются вместе, поскольку мы здесь всегда работаем. – Главарей примерно десять.

– А имена?

– Не знаю. Если я соглашусь всё тебе рассказать, потребуется время, чтобы попасть на собрание.

Его лицо – недовольная гримаса. Но даже сейчас парень красив.

– У меня мало времени. Даю тебе четыре дня.

Четыре. Мой гость говорит это число с таким выражением, словно ему отрывают ноготь. Я чувствую себя также, но по иной причине. Четыре дня. Это ничто. Иногда Мама-сан месяцами держит нас взаперти. Любое обещание, которое я дам, может оказаться невыполнимым. И к лучшему. Их нашёптывает мне волнение, мечты о наутилусе.

– Я… постараюсь…

– Надеюсь на это, – отвечает мой гость и отпускает ракушку.

Она едва умещается на узкой полоске бетона, но парень положил её ровно, крепко. Ракушка останется здесь, всего в дюйме от стекла. Если бы окно было разбито, я могла бы дотянуться и потрогать её.

– Если показываться небезопасно, я положу цветок на окно.

– Я обязательно вернусь.

– Постой… – выкрикиваю я, но парень и не собирается уходить. Он здесь, прямо за стеклом, близко-близко. – Я рассказала тебе, когда проходят собрания. Расскажи и ты мне что-нибудь. Пожалуйста.

Взгляд парня опускается к ракушке, как бы напоминая, что он больше ничего мне не должен. Но его слова… мой гость не может знать, как я цепляюсь за них, сколько часов провела, представляя, как господин Лау склоняется над ведром протухших креветок. Чистит их умелыми мозолистыми руками.

Мне нужно больше.

– Вчера я встречал рассвет, – говорит парень. – Бессонница преследует меня уже два года, но вчера я впервые подумал о том, чтобы подняться повыше и посмотреть на рассвет.

– Как это было? – В голосе моём напряжение – я жадна до цвета и света, до всего, чего нет в борделе. До всего, что видит этот парень.

Но он не говорит о том, как розовые лучи рассвета разливаются по светлеющему небу. Или как облака разгораются неоновым светом, слепя глаза.

– Прекрасно, – вместо этого говорит парень, голос его туманен. – Грустно. Мне захотелось оказаться в другом месте. Стать кем-то другим.

Я жду продолжения, но парень молчит. Он рассказал всё, что мог.

– Думаю, каждый этого хочет, – отвечаю ему. Я точно хочу.

Он по-прежнему смотрит на ракушку, уголки губ опущены. А я всего лишь хочу, чтобы он улыбнулся. Чтобы годы, напряжение и нервные бессонные ночи, которые парень копит в себе, рассыпались в прах.

– Я рада, что ты здесь, – признаюсь я. – Что ты – это ты.

Губы его слегка изгибаются. Не улыбка, но и уже не гримаса.

– Я должен идти. Вернусь через четыре дня.

Он отворачивается. Я отпускаю занавеску и смотрю на вазу, стоящую на страже у дверей, как одинокий солдат. Цветы в ней увядают, отбиваясь от коричневатых разводов смерти.

Стоит начать менять в них воду.

Ухожу не сразу. Не то чтобы мне действительно нужно было идти, просто хотелось сбежать от стольких опасных чувств, слов, попадающих точно в цель. Но теперь я стою и смотрю на ракушку. Безупречную. Пожалуй, слишком идеальную. Когда я был младше, а летние дни становились длиннее ночи, мама с Эмио водили нас с братом на берег моря искать ракушки. Моё ведёрко всегда было доверху набито сколотыми раковинами устриц и панцирями крабов, которые Эмио всегда выбрасывала, когда мы приходили домой.