Равиль Валиев – Воровской излом (страница 37)
– Вперед, ребята! – Подполковник первым нырнул в кусты.
Остальные бойцы неслышно скрылись из виду. Коломиец покачал головой и побежал по дороге к темнеющим зданиям.
Что такое для молодого здорового мужчины пара-другая километров по пересеченной местности, ночью, при свете фонарей? Бегом? Ничто.
Только не был Меркульев ни молодым, ни здоровым. Шутка ли – почти пятьдесят, папиросы и регулярный коньяк.
Первые пятнадцать минут он еще держался, стараясь не выбиваться из ритма, который задали молодые коллеги, но постепенно усталость начала сковывать тело. Да и проклятые туфли мешали – они хороши для асфальта и помещений, но не для бега по глинистой влажной почве. Ноги все чаще подворачивались, все чаще он останавливался, чтобы отдышаться, вызывая плохо скрываемое раздражение Лысюка.
Наконец Меркульев сдался – сегодня он не способен в полную силу гнать дичь. Дальше без него.
– Давай, Серега! Гони!
Лысюк кивнул и рванул вперед. Вот уж машина так машина. Им бы с Рахмановым посоревноваться, кто кого…
Меркульев огляделся, благо полная луна выглянула сквозь облачные прорехи, позволяя определиться – где он.
Сплошной лесной массив здесь прореживался, разворачиваясь большими, заросшими высокой травой проплешинами. Едва заметная тропка, по которой они бежали сквозь деревья, превратилась в нахоженную дорожку – места здесь обильные на охоту и рыбалку, соответственно, и народу прошло немало. По ней и спешил сейчас Эйхман, торопясь проскочить опасный участок.
Подполковник был уверен – Лысюк и Коломиец загонят зверя. Никогда не было такого, чтобы одиночка смог противостоять системе. Так уж она была устроена.
Чуть в стороне от дорожки, на фоне вечного московского зарева, просматривался какой-то темный массивный объект. Фонарь не добивал до него, но Меркульев не поленился сделать десяток шагов – любопытство было его главным пороком.
Объектом оказался полуразрушенный то ли сарай, то ли конюшня – несколько строений из вертикальных бревен, обвязанных камышовыми матами. Разбросанные вокруг остатки сена и теплый запах старого конского навоза подтвердили предположение – летом тут ночевали лошади.
Здесь подполковник и решил передохнуть, а может, даже и вздремнуть – очень уж он устал и заслужил минутку расслабления…
Глава 6
Глаза слипались – организм после бессонной ночи и всех предыдущих событий требовал хотя бы десятка минут расслабления. Состояние усталости достигло такого предела, что уснуть на грязном навозном полу, в заброшенной конюшне не казалось подполковнику чем-то странным, главное, чтобы было сухо и не продувал ветер.
Подсвечивая себе фонарем, Меркульев обошел строение в поисках входа. Дверей не нашлось, внутрь вел пролом в стене. Не задумываясь ни секунды, он шагнул в тепло.
И первым, что он увидел в круге желтоватого света, был знакомый рыбацкий плащ защитного цвета, наброшенный на тюк прошлогодней соломы.
– Какой все же вы докучливый человек, Александр Александрович! Право слово… – крякнул от досады Эйхман.
Но пистолет от ребер Меркульева не убрал.
«Вот и отдохнул, называется», – с такой же досадой подумал подполковник.
– Идите в дальний угол и садитесь на пол, – подтолкнул его Эйхман, – а фонарь отдайте.
Сказать, что Меркульев был ошарашен, значит не сказать ничего – Эйхман вновь перехитрил его. Он безропотно подчинился – бандит сноровисто и быстро обшарил его, забрал пистолет.
– Ну вот что с вами делать, а? – продолжал он разоряться, ожидая, пока Меркульев усядется на землю – вопреки ожиданию не такую уж и грязную.
– Руки вперед, чтобы я видел…
– Я же без оружия, – проворчал Меркульев, щурясь от яркого света, бьющего прямо в глаза.
– Вы и в столовой были без оружия, да еще и связанный – а вот поди же… снова вы тут, собственной персоной. Вы мне начинаете надоедать, господин подполковник…
– Перестаньте называть меня «господином»! В нашей стране давно нет господ! – раздраженно рявкнул Меркульев.
Терпение его было на исходе – глупейшая ситуация, в которую он попал, вызывала такое чувство гнева, что впору было кидаться с голыми руками на гаденыша.
– А как вас называть? Товарищ? – немного обескураженно после паузы спросил Эйхман.
– П-с-с… – презрительно цыкнул подполковник. – Какой ты мне товарищ? Гнида мелкая. Называй меня «гражданин». Гражданин подполковник! Привыкай заодно – в зоне только так обращаются к начальству!
Эйхман в темноте заерзал и злобно просипел:
– Провоцируешь меня, сука? Пристрелю ведь.
– Хотел бы – давно бы пристрелил. – Меркульев вытянул ноги, прислонился к шаткой стенке. – Еще в столовой… Ссыкун ты, Эйхман, или как там тебя по-настоящему зовут. А азиат твой туповат оказался, да и с наркотой переборщил немного… Всех взяли, живыми. А ты ведь рассчитывал, что их положат при штурме?
Меркульев прекрасно понимал – пережми он сейчас, и пристрелит его Эйхман. Некуда ему деваться. Мозг лихорадочно работал в поисках выхода из сложившейся ситуации.
– Т-твари… – донеслось из темноты.
Подполковник вдруг осознал, что темнота была не такой уж и непроглядной. Лунный свет пробивался сквозь прорехи в крыше, аккумулятор фонаря подсел и давал совсем слабенький накал – силуэт Эйхмана стал различим среди конско-ароматного пространства.
– Как я вас всех ненавижу! – наконец прорвало бандита. – Господи, да сдохнете вы когда-нибудь все? Вся ваша гребаная страна! И ты – ментовская скотина!
Меркульев ждал – он чувствовал, клиент еще не дошел до последней точки.
– Вы все – моральные уроды! Строите свой голожопый социализм на костях великой страны! Варвары, забравшие саму историю! Вы не имеете права жить на этой земле!
Пора!
– А ты знаешь, гнида, что всю твою банду я размотал? И Мамонта, и Барсукова, и всех твоих шавок? А помог мне простой русский парень. – Меркульев привстал, оперся спиной о вертикальное бревно, опору шаткой конструкции сарая. – А ты просто вор, поганый грабитель, хоть и кричишь направо-налево…
– Ах ты, тварь! – Нервы Эйхмана, по всей видимости, тоже находились на пределе. – Мы за свободу воюем! А ты, ментовская вошь, мешаешь нам!
– Какая свобода? Людей травить и наживаться на этом?! – заорал он в ответ. – Это вы уроды! Прикрываешься красивыми словами, а сам, сука, своих людей подставляешь!
Эйхман, отбросив в сторону фонарь, бросился на Меркульева.
Подполковник сильно толкнул спиной стойку и, не дожидаясь, когда ветхое строение сложится на его голову, прыгнул навстречу Эйхману.
Взаимный удар двух тел произвел потрясающий эффект. Сумятицы и хаоса добавили посыпавшиеся сверху маты и поперечные жерди.
Они вцепились друг в друга и покатились по земле, рыча и матерясь, попеременно ударяясь о груды мусора и остатки несчастного сарая.
Серебристо-серый диск полной луны равнодушно освещал поле схватки, безучастно относясь ко всем безобразиям, творившимся в этот час.
Подумаешь, двое животных схватились не на жизнь, а на смерть – взаимная ненависть сбила с них всю шелуху псевдоцивилизованности, заставила забыть все то, что делает человека человеком.
Доброта, прощение, любовь? Когда на кону стоит жизнь или убеждения человека, только по-настоящему истового, – все эти понятия летят к черту. Туда же оправляется и чувство самосохранения – цель отменяет жалость к себе.
Меркульев и Эйхман в слепой злобе били, царапали, пинали и даже кусали друг друга, не обращая внимания на боль и потоки крови, текущие из многочисленных порезов. Все их встречи, разговоры, недомолвки и недосказанности спаялись в финальной битве, ставкой в которой была жизнь одного из них.
Физическая сила их была равна, взаимная ненависть – тоже. Арбитром могла выступать только удача. И она не оплошала – в какой-то неуловимый момент под руку Меркульеву попался твердый предмет. Совершенно не задумываясь, он схватил его и нанес несколько ударов по голове Эйхмана.
Бандит затих, мелко подрагивая окровавленным лицом, но еще несколько бесконечных секунд Меркульев боролся с удушающим желанием размазать это лицо по грязному полу конюшни.
Он тупо посмотрел на пистолет в своих руках, еще не осознавая победу.
Но постепенно в мутное болото, которое еще несколько секунд заменяло ему разум, ушатом ледяной воды опрокинулось осознание того, что он совершил.
Он – коммунист, офицер и советский гражданин – совершенно потерял голову. Скорее всего, он убил-таки подозреваемого…
Дрожащими руками пощупал пульс на шее – кажется, жив.
Откатился в сторону и, не замечая, на чем лежит, раскинув руки, уставился в мертвый глаз луны.
Душа разрывалась на мелкие части – ненависть выпила все силы, оставив после себя разрушенную пустыню. Такого с ним еще не было. За всю свою долгую службу он по-разному относился к своим подопечным – кто-то вызывал у него презрение, кто-то злость и азарт, кто-то даже сочувствие. Но никто и никогда не вызывал у него такой злобы.
То, что он испытал сегодня, выходило за все рамки его скромного бытия. Он-то, глупый, думал, что все познал. Что жизнь сняла перед ним все покровы, оголила саму суть его существования… Ан – нет. И теперь ему предстояло жить с воспоминанием об этой ночи, об этом растаптывающем чувстве, жить с тем, что он познал, – границы человечности тонки и несущественны. Эта простая философия, знакомая ему раньше чисто умозрительно, сегодня овеществилась через лежащее рядом окровавленное тело такого же человека, как и он сам, которое несколько минут назад он же пытался убить.