Равиль Валиев – Крест (страница 34)
Матвей с жалостью глядел на высохшие руки деда, сложенные на клюке, и видел тонкие синие линии вен под покрытой старческими пятнами кожей. В них еще билась жизнь, могучая и разбивающая все преграды, заставляющая даже это дряхлое тело двигаться и совершать все необходимые для существования действия. Но это была лишь оболочка… А сам человек умер давно, очень давно…
Матвей прокашлялся, разрушая тягучую тишину.
— А что было дальше?
Дед вздохнул, печально оглядел комнату и так тихо, что Матвею пришлось напрячься, чтобы услышать, прошептал:
— А дальше… а дальше, я пришел домой… в этот самый дом…
… который был гораздо уютней нежели сейчас. В его убранстве чувствовалась женская рука, любящая свой дом и своих родных. Во всем этом, глупом как кажется иным мужчинам, украшательстве таится волшебная сила женщины — свивая свое гнездо, она окружает его красотой и уютом, создавая ощущение покоя и гармонии. Разные культурные и финансовые возможности диктуют и разные решения, но всегда это именно то, что безошибочно выдает присутствие женщины в доме. И это всегда чувствует и ценит мужчина, дорожащий своей семьей…
Главным элементом украшения этого дома были талантливо вышитые покрывала, рушники, скатерти и накидки. Белое полотно, с вязью орнамента, обрамлялось воздушным кружевом, придающим невесомость этим, подчас утилитарным предметам. Пол покрывали самотканые половички.
Подгорный вошел в дом, привычно наклонившись в низком проеме, и замер на пороге, вдыхая знакомый и родной запах. Пахло так, как пахнет в любом обжитом деревенском доме — вкусной едой, протопленной березовыми дровами печкой и запахом людей, проживающих здесь. Любимых людей.
Подгорный снял кепку, повесил ее на гвоздь, и громко крикнул в комнату за плотной занавеской.
— Я — дома!
В ответ раздался женский голос.
— Да, Алёшенька! Умывайся и проходи — вечерять будем!
Он с нарочито громким кряхтением сел на низкую скамейку, стоящую у входа. Тотчас занавеска раздвинулась, впустив струю ароматного воздуха и в комнату, слегка прихрамывая на левую ногу, вышел сын Алексея…
Совсем юный девятнадцатилетний Леонид, отец Матвея. Он молча присел перед Подгорным и помог ему снять сапог. Подгорный с любовью посмотрел на его запрокинутое лицо, ласково спросил:
— Спасибо, сынок… устал я сегодня… как вы тут без меня?
Леонид устало улыбнулся, молча махнул рукой и ушел в комнату. Подгорный задвинул сапоги под лавку, повесил пиджак на гвоздь. Затем, фыркая от удовольствия и довольно кряхтя, долго мыл руки и лицо под эмалированным рукомойником.
Взяв в руки вышитый рушник, раздвинул занавеску и вошел в большую комнату. На том самом столе, за которым сейчас сидел Матвей, стояла большая дымящаяся кастрюля, были разложены столовые приборы и посуда. В в центре освещенного круга, образованного светом от большого абажура, висящего над столом, — большая миска, наполненная крупно нарезанными ломтями белого хлеба.
Возле стола, серьезно глядя на Подгорного и сложив руки под грудью, стояла бабушка Матвея — Таисия Петровна. Конечно, этой сорокалетней женщине было еще далеко до бабушки, она крепка и красива своей самобытной и зрелой красотой. На ней простое платье, на плечи накинут платок.
— Все порешали? — спросила она с искренним интересом.
Подгорный залюбовался ею, удивляясь как через столько лет не иссякло в нем то юношеское влечение и, как ни странно, глубокое уважение к этой женщине. Он молча повесил рушник на спинку стула, сел и посмотрел на сидящего в углу, за письменным столом, Леонида.
— Ты с ними поешь, сынок?
— Не, пап! Я уже… — Леонид рассеянно махнул головой.
Таисия, не дожидаясь ответа, налила в глубокую тарелку дымящийся и исходящий сытным мясным духом борщ. Пододвинула тарелку и села напротив. Только тогда Подгорный ответил, с неприятным чувством поняв, что тянет время. Взяв ложку, прямо посмотрел на Таисию.
— Порешали… — махнул головой своим мыслям и начал есть, говоря в перерывах между очередной порцией, — только с Петром Силантьичем шибко поругались…
Таисия удивленно подняла бровь.
— А что так? Никогда ведь не ругались…
Подгорный медленно облизал ложку и аккуратно положил ее на край тарелки. Упрямо опустил подбородок и проговорил, глядя в тарелку:
— Понимаешь… Таисия… тут такое дело… из района письмо пришло — о создании специальных хранилищ для семенного фонда… обозначили деревни для этого — и наша попала в разнарядку…
Замолчал и быстро глянул на Таисию. Та спокойно подстегнула.
— Ну и?
Подгорный посмотрел в ее спокойное лицо и неожиданно для себя разозлился. Сложив перед собой сильные кулаки, раздраженно проворчал.
— Ну! Вот тебе и ну! В общем, дали нам месяц на подготовку помещения… а где его взять? За такой срок не построить… — и решительно, словно бросаясь в прорубь, закончил: — Короче — нам настоятельно рекомендовали забрать помещения церкви… хорошие деревянные здания… все равно у них сокращения.
Он поднял глаза на жену и испугался происшедшему изменению с ней — бледная Таисия сидела с прямой спиной, прижав ко рту и прикусив тыльную сторону кисти. Широко открытыми глазами смотрела на Подгорного. Тот сглотнул и неуверенно спросил:
— Тая! Ты чего?
Таисия опустила руку и, облизав пересохшие губы, тихо спросила:
— Ты же знаешь, Леша, что для нас значит эта церковь…
Подгорный молчал, крепко сжав челюсти и исподлобья глядя в сторону. После паузы, с болью в голосе произнес.
— А что я мог сделать, Тая? Распоряжение райкома… вынесли на Бюро — принято единогласно… завтра нужно решать с батюшкой…
Неожиданно Таисия стремительно вскочила, уронив на пол ложку. С громким звоном та покатилась по полу, заставив Леонида удивленно поднять голову. Под взглядами обоих мужчин она сделала несколько быстрых шагов по комнате. Затем остановилась перед мужем и требовательно проговорила, ловя его взгляд.
— Алексей! Ты должен что-то сделать! Нельзя допустить, что бы церковь закрыли! Не по-христиански это!
Подгорный вскочил, сжал кулаки, но наткнулся на сверкающий взгляд жены. Скривился как от удара и обессиленно рухнул на стул.
— Все уже решено, Тая… — закрыв руками лицо, пробормотал: — Бумаги подписаны…
Таисия беспомощно огляделась, глубоко вздохнула. Помолчала, сурово сжав губы и тяжело глядя на Подгорного. Затем порывисто схватила с полки платок, с кровати жакет. С вещами в руках остановилась около сидящего и глядящего на нее во все глаза Подгорного. Проговорила торопливо и жестко:
— Ты знаешь, Алексей Потапович, что для нас сделал отец Иов! Ты знаешь, что только Бог вернул нам сына! И ты спокойно позволяешь твориться такому непотребству! Это не только не по-христиански, Леша — это и не по-человечески! — накинув жакет двинулась к выходу.
Подгорный жалобно проговорил ей вслед:
— Ты… ты куда, Тая?
Она обернулась на пороге. Несколько раз открывала рот, подбирая слова.
— Я — в храм, Леша! Предупредить отца Иова о предательстве! — и вышла, сердито одернув занавеску.
Подгорный несколько секунд потрясенно смотрел ей вслед, слушая, как хлопнула входная дверь. Обернулся к стоящему со сжатыми кулаками, тяжело дышавшему и насупленному Леониду. Спросил беспомощно:
— Что же это, сынок? Как так? Какое предательство?
Леонид поиграл желваками, требовательно спросил, глядя прямо в глаза Подгорному.
— Скажи, отец… ты бы мог помешать этому решению?
Подгорный опешил. Не веря себе, внимательно посмотрел в жесткие глаза сына.
— То есть как помешать, Лёня? — неуверенно переспросил он. — Ты же сам комсомолец, и знаешь, что такое решение облисполкома…
— Ты — лично, ты, как председатель колхоза! — Леонид еще более увеличил напор, — ты мог бы не принимать этого решения?
Подгорный вскочил, уронив стул, упер кулаки в стол и заорал на сына.
— Ты, что не понимаешь? Это — решение облисполкома! — топил он в ярости свою вину. — Я только выполняю указания Партии!
Напрягая жилы на шее, Леонид закричал в ответ, подняв перед собой крепко сжатые кулаки.
— Ты знаешь, что для мамы эта церковь! И для многих людей в деревне! И я ведь не дурак, отец, — я знаю эту историю, вся деревня знает! Я еще раз спрашиваю, отец, — ты мог помешать этому?
Несколько секунд они стояли друг против друга, с ненавистью глядя в глаза. Подгорный, с обострившимся чувством вины, понимал — эта вспышка не простая прихоть, не мгновенный импульс. Слишком много было невысказанной энергии в этой теме. Не в силах терпеть злой огонек в глазах Леонида, он скрипнул зубами и тихо ответил, отведя взгляд:
— Мог…
Леонид шумно выдохнул и неожиданно спокойно, но с внутренней болью сказал:
— Вот это и есть предательство… отец!
Он схватил пиджак и быстро вышел из комнаты. Подгорный сгорбясь и обессиленно, свесив руки, постоял несколько мгновений. Затем сомнамбулически поднял стул и сел глядя прямо перед собой.
Глава 5