Рас Альгети – Однажды случится рассвет. Книга первая: Сумерки на перекрёстке (страница 15)
— Вы останетесь здесь до приезда полиции, молодой человек, — удерживал его директор. — И не вздумайте лгать им или молчать, как это делали в беседе со мной.
Артур понял, что влип в ещё более гнусную историю, чем то нападение в переулке. Меньше всего он хотел теперь видеть полицию. Нанесение побоев, обман при сдаче крови, сокрытие человека с критическим уровнем дельта — да он успел нарушить половину свода законов за сегодня. К тому же он по глупости раскрыл двум чужим людям часть родительских исследований. Попади он сейчас под давление полиции — и, сам того не желая, мог посвятить в запретное знание ещё с десяток человек.
Обстоятельства и правда были хуже некуда, потому прямо перед приездом полиции Артур… заплакал. Заныл. Заревел. Заистерил, будь оно неладно! Сделал всё возможное, лишь бы сотрудники полиции сочли его неспособным здраво отвечать на вопросы. И они сочли. Разрешили, как ребёнку, отсидеться в стороне до полного успокоения и даже предложили воды.
Макдремотту повезло куда меньше: взрослый, вменяемый, да ещё и директор учебного учреждения, где произошло двойное убийство — его увели в кабинет для официального допроса.
Этой передышки Артуру хватило. Под благовидным предлогом посещения уборной он ускользнул в коридор, ведомый лишь мыслями о Мэри.
Глава 8. Артур.
Коридоры Фрейриджа утонули во тьме пасмурного осеннего вечера. Артур двигался вдоль окон, почему-то чувствуя себя так безопаснее. Старые половицы тихо потрескивали под ногами, и каждый звук заставлял его настороженно оглядываться. Справа тянулись двери пустых кабинетов, запертые и одинаково мрачные, а впереди коридор сужался, и свет почти не проникал в него. Потолочные светильники не горели, из-за чего Артур старался идти медленно и бесшумно, словно любое движение способно было привлечь внимание того, кто мог поджидать его в темноте.
Под одной из дверей он заметил слабый свет. Сопоставив его с тусклыми окнами в конце коридора, Артур понял, что освещение пробивается из кабинета истории. Он осторожно подкрался и прислушался.
За дверью говорила Мэри.
— Я и представить не могла, что всё закончится такой трагедией, — она явно плакала. — Я не хочу его обманывать, мистер Хуммель…
Мэри резко замолкла, будто у неё попросту не хватило сил продолжать. Теперь слышались только её приглушённые всхлипы. И в ответ — тишина. Долгая, нервирующая, давящая. Артур стоял, боясь вдохнуть, чтобы не выдать своего присутствия.
Наконец, раздался голос Айтора Хуммеля — спокойный, но мерный, будто каждое слово он тщательно взвешивал:
— Артур имеет право знать.
Мэри тонко всхлипнула и тут же разрыдалась куда громче, чем прежде. У Артура похолодело внутри. Страх, что он может упустить важные слова, неожиданно оказался слабее другого, более острого — того, что именно она собиралась произнести.
— Прошу Вас… я не умею говорить такое, — захлёбывалась Мэри. — Скажите ему Вы… скажите, что его отец мёртв.
Артур не понял, как влетел внутрь. Когда он пришел в себя, то уже стоял посреди кабинета. Мэри отшатнулась, её покрасневшие от слёз глаза смотрели на него со страхом и сожалением. Напротив, за столом, неподвижно сидел будто постаревший на десяток лет мистер Хуммель. Горло сдавило так сильно, что говорить Артур не мог. Тишина, всхлипы Мэри и нарастающее осознание того, что сказанное ею — правда.
— Мой отец… Что? — едва слышно уточнил Артур и только теперь почувствовал, как по его щекам текут неконтролируемые слёзы.
Мэри поджала губы и замотала головой.
— Повтори, — с неожиданной злобой надавил Артур.
Девушка попятилась назад, будто его взгляд толкал её к стене. Наткнувшись на стул, она вздрогнула, но продолжала молчать.
— Повтори! — крикнул Артур хриплым от слёз голосом.
Мэри упала на колени и громко расплакалась.
— Довольно, — вмешался учитель безжизненным тоном. — Мэри здесь ни при чём.
Артур обернулся, и мистер Хуммель поднял на него глаза не сразу, будто ему требовалось время, чтобы собраться. В них не было ничего, кроме глубокой, изматывающей усталости человека, внезапно осознавшего, что сил больше нет.
— Смерть твоего отца на моей совести, — произнёс он, и Артур решил, что ослышался. — Так же, как и гибель миссис Кантуэлл. И Уэйна.
Плач Мэри резко стих. Она не встала, только подняла заплаканное лицо.
— Мистер Хуммель, нет… — просипела она, сглотнув слёзы. — Вы не виноваты. Вы не могли знать…
— Я знал, Мэри, — перебил учитель. — Я знал, кто я. И знал, какова моя ноша. Но всё равно боялся.
Артур пытался ухватиться за смысл их разговора, но они обменивались словами так, словно обсуждали давно известную им обоим тайну. А он просто стоял рядом и чувствовал себя лишним в собственной трагедии. Мистер Хуммель медленно снял очки, дав глазам отдохнуть на протяжении пары долгих секунд. Наконец, он поднялся из-за стола, открыл нижний ящик и извлек тот самый лист.
— Я боялся, — повторил он, и его пальцы сжали бумагу, как орлиные когти. — Боялся ошибиться. Сделать тот самый неверный шаг, который перечеркнёт всё, что другие пытались ради меня сохранить. Мой брат…
Медленно развернув сложенную страницу, он поводил пальцем по строкам. Казалось, его руки помнили каждый изгиб чернил не хуже, чем глаза.
— Когда брат принёс мне это, он дал мне выбор: пожертвовать собой или посвятить жизнь разгадке тайны нашей зависимости от праны. И я много лет смотрел на эту вырванную страницу, пытаясь понять, что же написано до и после неё.
Он горько усмехнулся.
— А ещё… я просто боялся.
Артур слышал, что говорил учитель, но едва ли мог сложить ясную для понимания картину. Каждое слово напоминало ему о мифах, которые он любил с детства и перечитывал до сих пор. О мифах, которые недавно считались лишь оскорбительным иноверием, а на днях стали научной гипотезой в умах его родителей.
И вот теперь он стоял перед мифом. Говорил с ним.
Он шагнул ближе — уже не просто к ответу, а к самому краю того непоправимого, что вот-вот должно было прозвучать. Всматривался в лицо мистера Хуммеля, будто выискивая опровержение, хоть какой-то знак, что всё происходящее — ошибка. Но учитель опустил глаза, и стало ясно: никакой ошибки нет.
Артур едва разлепил пересохшие губы:
— Вы… хотите сказать, что…
Но Хуммель перебил его с усилием, свойственным смертельно уставшему, — тому, кто наконец решился сказать тошнотворную правду.
— Что пеликан кормит птенцов своей кровью, пока его жизнь стоит больше, чем смерть, — тихо произнёс он, проведя пальцами по изображению пеликана. — Ты уже понял, о чём речь. Именно потому сегодня чуть не погиб. И именно потому погиб Уэйн, случайно увидев то, чего не должен был видеть.
Позади осторожно заговорила Мэри:
— И… именно из-за этого погиб твой отец.
Артур резко обернулся к ней. Боль и ярость смешались в нём, будто он услышал это в первый раз.
— Где моя мама? — выдавил он напряжённо.
Мэри опустила голову, беспомощно пожав плечами.
— Вероятнее всего, она тоже мертва, Артур, — ответил вместо неё Хуммель. — Убит будет каждый, кто прикоснётся к знанию на этом листе. Каждый. Я не хотел их смерти. Ни их… ни твоей. Ни чьей бы то ни было по моей вине, — он сглотнул, будто эти признания царапали его изнутри. — В мире и без того достаточно разрушений, боли, бессмысленных утрат. Я прятался от людской жажды вернуть необратимое… прятался так долго, что сам стал частью той несправедливости, от которой когда-то бежал. Я убеждал себя, что просто сохраняю себя на тот случай, когда моя смерть принесёт миру хоть каплю настоящей пользы. Но всё это время я лишь откладывал выбор, от которого зависели другие жизни.
Он запрокинул голову и замер, уставившись в потолок. А когда опустил взгляд, Артуру показалось, что он видел на его глазах слёзы.
— Я могу и дальше скрываться, — продолжил он ещё тише, — или умереть, дав людям то, что они ищут. Суть одна: построенный на зависимости от праны мир продолжит губить людей. Но после сегодняшнего дня я больше не могу жить так, будто это меня не касается.
Он ещё раз взглянул на измятый лист, теперь не просто с горечью, но и с какой-то больной нежностью.
— От библиотек асканских алхимиков осталась лишь одна страница. Страница о сожжении… — он запнулся, но закончил, — того, кто может возродить бесценный фолиант, которому она принадлежала. Фолиант, способный дать миру настоящую свободу.
Левая рука учителя опустилась, пальцы сжались. В следующую секунду он резко встряхнул кистью, и из его ладони вырвалось живое яркое пламя.
— Вот что должно быть возрождено ценой жизни, — сказал он напоследок. — Моей жизни.
Два юрких огонька задрожали в застывших глазах Артура. Не сводя с преподавателя глаз, он сделал шаг назад и врезался в Мэри. Отброшенная на стену тень учителя вытянулась и подняла сжимающую лист руку.
— Мистер Хуммель, Вы… — обомлел Артур.
Пылающие языки поднимались вверх, к плечу Айтора Хуммеля, сжигая одежду и оставляя после себя раскаленную докрасна, словно металл, кожу. Вырванная страница, повинуясь жесту, замерла в воздухе, а огонь тем временем поглощал его тело от поднятой ладони до плеча. Когда пламя охватило его полностью, сами его пальцы стали фитилём, от которого вспыхнула рукопись.