Рамиль Латыпов – Дикие чародеи (страница 4)

– Видишь ту кучу камней у стены? Таскай. Сложи здесь, ровно. Пока не скажу «хватит». Без магии. Только руки. Это развивает характер.

Данила посмотрел на кирку, потом на груду булыжников в двадцати метрах. Это была бессмысленная, изнурительная работа. Унижение.

– Я… я не могу, я маг, а не…

– Ты никто, – перебил его Тихон, и его голос стал тише и оттого опаснее. – Ты мясо. Мясо, которое может стать чем-то, если проявит покорность и немного… искры. А сейчас ты просто мясо. Работай. Или мы привяжем тебя к столбу и дадим Псам пострелять в тебя из луков. Для тренировки.

В глазах Тихона не было игры. Данила понял, что это не шутка. Он наклонился, с трудом поднял тяжелую, неудобную кирку. Его ладони, не привыкшие к такому, сразу заныли. Он побрел к куче камней. Сзади раздался смех.

Первый камень оказался огромным и скользким от росы. Он с трудом подцепил его киркой, пытаясь прижать к груди. Камень был холодным и тяжелым, давил на еще ноющие ребра. Он сделал первый шаг. Потом второй. Мирослава смотрела на него из своей клетки, и в ее взгляде не было ни жалости, ни осуждения. Был лишь холодный, безжалостный расчет.

Он донес камень и с глухим стуком бросил его на указанное место. Спина горела. Руки тряслись. Он посмотрел на свою клетку, на эту жалкую дыру в земле, и вдруг с невероятной силой понял: он хочет назад. Не в Академию, не домой. Он хочет назад в эту вонючую клетку. Потому что это было убежище. А здесь, под насмешливыми взглядами Тихона и его подручных, он был голым, беззащитным и абсолютно одиноким.

– Не задерживайся, мясо! – крикнул Тихон. – У нас на день планов громадьё!

Данила повернулся, чтобы идти за следующим камнем. Над лагерем «Волчья Пасть» вставало бледное, безрадостное солнце. Его лучи не согревали. Они лишь освещали грязь, страдание и длинную-длинную череду дней, каждый из которых мог стать последним. Он сделал шаг. Потом еще один. Он таскал камни. Потому что пока он это делал, он был жив.

А в глубине, под грузом унижения и боли, та самая едва почувствованная «искра», о которой все говорили, лишь глубже зарывалась в темноту, затаиваясь, как раненый зверь.

Глава 3: Клетка из корней

Работа была бесконечной. Солнце, бледное и негреющее, поднялось выше, превратив сырую утреннюю прохладу в липкую, удушливую духоту. Каждый камень, который Данила волок от стены к центру загона, казался тяжелее предыдущего. Ладони стерлись в кровь, и рукоять ржавой кирки окрасилась в бурый цвет. Спину сводили судороги, а в виске, где его ударили, пульсировала монотонная, назойливая боль. Но хуже физической муки было чувство полной, абсолютной беспомощности.

Он слышал смех и похабные шутки стражников. Видел, как мимо загона проходили отряды «Псов» – кто-то тащил связки алхимических трав, кто-то вел под уздцы странных, низкорослых лошадей с чешуйчатой кожей, кто-то просто пил и орал песни. Никто не смотрел на него с сочувствием. Он был частью пейзажа, живым инструментом, чье страдание не стоило даже внимательного взгляда. Это уничтожало достоинство быстрее, чем кирка – кожу на руках.

После десятого, кажется, камня Тихон, наблюдавший за процессом, сидя на обрубке дерева и точа свой нож, лениво махнул рукой.

– Ладно, хватит. Вижу, силёнки-то и нет. Отправляй мясо обратно. Нужно беречь для Григория.

Его оттолкнули обратно в клетку. Засов с грохотом задвинулся. Данила рухнул на земляной пол, не в силах даже подползти к задней стенке. Он лежал, уставившись в потолок из грубых жердей, и слушал, как его собственное сердце колотится где-то в ушах. Руки горели огнем, в груди выл ветер голода и опустошения.

– Не пей сразу много, – раздался голос Мирославы. Она просунула между прутьев свою пустую кружку, сделанную из скорлупы огромного ореха. В ней плескалась мутная вода из общего ведра. – Пей понемногу. И разотри землей руки, где стерлось. Здесь земля… живая. Она затянет.

Данила не хотел ни пить, ни тем более мазать раны грязью. Но инстинкт выживания снова пересилил отвращение. Он дополз, взял кружку, сделал маленький глоток. Потом другой. Затем, стиснув зубы, набрал из-под себя пригоршню влажной земли и втер ее в кровавые ссадины на ладонях. Боль стала острее, но через мгновение сменилась странным, охлаждающим онемением. Он посмотрел на руки: кровь перестала сочиться, будто земля действительно что-то заткнула.

– Спасибо, – прошептал он, возвращая кружку.

– Это не доброта, – сухо ответила Мирослава. – Мертвый пленник им не нужен. А я… я наблюдаю.

– За мной?

– За всем. За движением страж. За тем, кто когда приходит, когда уходит. За тем, как ветер гуляет между бараками. Сведения – это оружие. Единственное, что у нас есть.

Она говорила так, словно была не пленницей, а командиром в осажденной крепости. Эта стойкость, это холодное упорство одновременно восхищали и злили Данилу. Почему он не может быть таким? Почему он сломался после одного утра с киркой?

– Ты говорила о силе земли, – сказал он, чтобы отвлечься от собственной ничтожности. – Эта земля… она тоже живая?

Мирослава кивнула, прислонившись головой к прутьям.

– Вся земля архипелага живая. Она помнит. Она чувствует. Она страдает от ран, которые наносят ей «Псы» – роют ямы, жгут леса, отравляют воду своими зельями. Но она также и лечит. И дает силу тем, кто умеет слушать. Ваша магия… она как громкий приказ. Наша – как тихая просьба. Или как совместный танец.

– Я пытался слушать ночью, – признался Данила. – Я почувствовал… что-то. Как будто ветер вдали зовет.

Она повернула к нему голову, и в ее глазах вспыхнул внезапный интерес.

– Опиши.

Он попытался, сбивчиво, подбирая слова. Ощущение пустоты, движения, отзвука. Мирослава слушала внимательно.

– Это не ветер. Это эхо, – сказала она наконец. – Эхо твоей собственной, еще спящей силы. Ты пытался слушать землю, а услышал себя. Вернее, ту часть себя, которую ваши учителя заковали в их формулы. Это начало. Слабый, но верный признак.

– Признак чего?

– Что ты не совсем бесполезен. Что в тебе есть потенциал для чего-то большего, чем таскать камни. Григорий это знает. Я теперь тоже это знаю.

Ее слова должны были вселять надежду. Но они вселяли только страх. Потенциал делал его мишенью. Ценным ресурсом. Он видел, как Тихон смотрел на него – не как на человека, а как на диковинный алхимический ингредиент.

День тянулся. Данилу снова выводили – не для работы, а для «прогулки» под присмотром. Его водили вокруг лагеря, показывая ему «Волчью Пасть» во всей ее «красе»: кузницу, где ковалось грубое оружие, пропитанное магией ненависти; загоны для пленных, где люди сидели с пустыми глазами; ямы, где добывали какую-то сизую глину, которую потом уносили в глубь острова. Он видел, как избивают провинившегося «Пса», и понял, что жестокость здесь – универсальный язык. Он видел, как привезли нового пленника – старого, оборванного мужчину с лицом «Бродяги Устава». Его бросили в общую яму, и через час оттуда уже не доносилось ни звука.

Вечером, когда солнце начало клониться к зубчатому гребню дальних холмов, в лагере что-то изменилось. Суета стала нервной, почти лихорадочной. Стражники у клеток сменились на более трезвых и напряженных. Тихон куда-то ушел, отдав короткие приказания. Данила чувствовал это напряжение кожей – оно висело в воздухе, как перед грозой.

– Что происходит? – спросил он у Мирославы.

Она прислушалась, закрыв глаза. Ее пальцы слегка барабанили по земле.

– Готовятся к обороне. Или к встрече. Чужие идут. Не Псы. Их шаги… тише. Гораздо тише.

«Чужие». В голове у Данилы мелькнула безумная надежда. Может, это имперская стража? Или другие маги, наконец-то нашедшие этот проклятый архипелаг? Но лицо Мирославы не выражало надежды. Оно выражало сосредоточенность охотника.

Наступила ночь. Темнота на островах была абсолютной, если не считать света костров и факелов на стенах лагеря. Данила не мог уснуть. Боль во всем теле, страх и это давящее ожидание не давали покоя. Он сидел, прислонившись к прутьям, и смотрел на узкую полоску звездного неба между крышами бараков.

И тогда он услышал первый звук.

Это был не крик и не лязг оружия. Это был мягкий, едва уловимый шорох, как будто огромная змея проползла по сухой траве за пределами частокола. Потом еще один. И еще. Со всех сторон.

Часовые на вышках сначала ничего не замечали. Потом один из них что-то крикнул, указывая в темноту. И все началось.

Из тьмы, прямо из-под земли у самого частокола, выросли тени. Нет, не тени – люди. Они возникали словно из ничего, их темные, сливающиеся с ночью тела были покрыты такими же, как у Мирославы, мерцающими татуировками. Они двигались бесшумно, стремительно, как потоки черной воды. Первая стрела, выпущенная часовым, ушла в пустоту – атакующий уже был в другом месте.

– Тревога! К оружию! Дикари! – заревел где-то голос, и лагерь взорвался хаосом.

Загорелись сигнальные огни. Забили в колотушки. Из бараков высыпали сонные, хватающиеся за оружие «Псы». Но нападавшие были быстрее. Они не шли на штурм в лоб. Они просачивались сквозь щели в обороне, как дым. Данила видел, как один из воинов, гибкий, как лоза, взобрался на частокол быстрее, чем стражник успел повернуться, и бесшумно снял его коротким, кривым клинком. Огонь, который метали в них Псы, казалось, обтекал нападавших – они делали едва уловимые движения руками, и пламя гасилось, рассеивалось порывами внезапно налетевшего ветра.