Раиса Белоглазова – Встреча в пути (страница 9)

— Где же вы живете? Заговорил я вас. Хм, тогда нам почти по пути.

На углу возле старинного здания музея попрощались. Коноплев свернул в переулок к своему дому, крупный, в светлом пальто и такой же шляпе. А Марии Ивановне почему-то расхотелось идти домой, в узкую комнату с единственным окном на север. Правда, там ее никто не ждал. Сын второй год учился в военно-морском училище на Дальнем Востоке, часто писал короткие веселые письма. Она понимала, что пишет он так часто совсем не потому, что скучает по ней. Ему просто некогда скучать в его молодой, насыщенной самыми разнообразными событиями жизни — от учебы до спорта и увлечения театром. Он не забывал матери, потому что любил ее, потому что вырос умным и сердечным человеком. Его очень беспокоило, отдыхает ли она, и в каждом письме он наказывал посмотреть тот или иной фильм, расспрашивал о прочитанных книгах. Отвечала ему подробными, товарищески простыми письмами. Разумеется, ей очень не хватало его, но скучать тоже было некогда. В дни сложных операций приходила на работу пораньше, много времени отнимали обязанности профорга, которым ее избирали уже в течение ряда лет. Кроме того, каждую среду в городской филармонии устраивались симфонические концерты, на которые она приобрела абонемент. Ну, и книги, домашние дела.

И в этот вечер нужно было дочитать главу в томе военно-полевой хирургии, выгладить выстиранное накануне белье, написать ответ пациенту, которого оперировал Коноплев; пациент рассказывал ей о своем самочувствии.

Перечислила теперь про себя все эти дела, но вместо того, чтобы направиться к дому, прошла к городскому парку, раскинувшемуся по берегу реки. Над городом низко нависли серые клочковатые облака, а за рекой нежно розовела заря, слегка подкрашенная сверху и снизу прозрачной зеленью. И на этом фоне четко вырисовывались силуэты зданий, выстроенных на холме на том берегу. Было тепло, сыро, черные влажные ветви деревьев источали сильный запах коры.

Мария Ивановна побродила по аллеям. На душе было так хорошо, как не было уже давно. Словно то праздничное ожидание, которым жили еще обнаженная земля и влажные, тоже еще голые, но уже проснувшиеся от зимнего сна деревья и все вокруг, передалось и ей, в груди затеплилась несмелая, тихая радость.

Так бывало в детстве. Обе семьи, матери и отца, жили в большом деревянном доме на окраине города. Мать не ладила со свекровью, в доме почти каждый день происходили ссоры. Спасаясь от тягостной домашней обстановки, маленькая Мария целыми днями пропадала в лесу, который начинался сразу за домом. Больше всего она любила его ранней весной, когда на влажной, пахнущей талым снегом земле раскрывала свои мохнатые ресницы сон-трава — голубые глаза весны. Обнаружив у подножья старой степенной сосны цветок, Мария замирала над ним, изумленная, и лишь потом бережно срывала его. Она никогда не срывала более пяти-шести бутонов, жалела, а принеся домой, ставила цветы на окно за штору, чтобы взрослые не увидели и не выбросили. И потом, чем бы она ни занималась, мысль о том, что на окне в стакане стоят мохнатенькие темно-голубые растеньица, обдавала ее радостью, волнуя смутной надеждой на что-то очень хорошее.

Вот и теперь она испытывала нечто подобное. В прозрачных апрельских сумерках, в оживших деревьях, в весеннем запахе земли, которая здесь, в парке, пахла совсем как в лесу, было обещание чего-то большого и светлого.

Пятилетняя Светланка была единственным ребенком в отделении, естественно, что ей уделяли особое внимание. Зайдя навестить ее в следующий раз, Мария Ивановна застала у постели девочки Коноплева. Хирург рассмеялся, увидев ее, живые темные глаза блеснули.

— Ага, и вы не забываете нашу пациенточку?!

Когда вышли из палаты, спросил:

— Вы сейчас домой или задержитесь?

Неожиданно для себя замешкалась, потом объяснила, что уходит.

Задержал взгляд на ее лице, сказал просто:

— Я тоже сейчас иду. Нам ведь по пути.

На этот раз говорили уже не только о больничных делах и операциях, которые когда-либо приходилось делать Коноплеву. Хирург принялся вспоминать свою поездку в Ленинград, с большим теплом и уважением говоря о ленинградцах, которые так много дали ему, сыну паровозного машиниста, и за годы учебы в институте, и позднее.

И опять Мария Ивановна слушала, лишь изредка вставляя слово. А Коноплев, узнав, что она посещает симфонические среды, обрадовался так шумно, что смутился.

Мария Ивановна промолчала. Она встречала его на этих средах. Коноплевы бывали всей семьей — он, жена и дочери, две стройные, со вкусом одетые девушки. Младшая была похожа на него — крупноватый нос, умный взгляд, темные волосы. Старшая, красивая блондинка, была в мать, полную, уже поблекшую женщину. Младшая заканчивала десятилетку, старшая училась в медицинском институте, жена, врач, почему-то не работала.

Попрощались, как и в прошлый раз, на углу возле музея, и опять Мария Ивановна не пошла домой, а свернула к парку. Собираясь же на следующий день в филармонию, оделась с особой тщательностью. Оглядывая в зеркале свою фигуру в черном шелковом платье без всяких украшений, неяркое лицо — черный шелк платья, оттеняя матовую белизну лица, придавал взгляду серых глаз еще большую глубину и мягкость, — подумала: не подкрасить ли губы? Но тут же усмехнулась своему отражению: никогда не красила, не к чему и теперь.

Ее место было во втором ряду амфитеатра. Она любила, чтобы музыка доносилась издалека: смягченные расстоянием, голоса инструментов звучали проникновеннее. Коноплев с семьей сидел в партере. Ей хорошо была видна его крупная голова, белая полоска воротничка на шее. Жена сидела по правую руку от него, дочери слева.

Исполняли четвертую симфонию Чайковского. Мария Ивановна любила произведения этого композитора. Он умел так насыщать печаль и тоску, эти горькие человеческие чувства, светом и красотой, что они доставляли наслаждение. На этот раз поймала себя на том, что не слушает и слишком часто смотрит в ту сторону, где сидел Коноплев. Он тоже все оборачивался и кого-то разыскивал взглядом. Мария Ивановна знала — кого, но не позволяла себе этому верить. Встретились случайно в антракте. Коноплев разговаривал с патологоанатомом Пуришкевичем, худым, лысым человеком в очках, поздоровался, увидев ее, но тут Пуришкевич взял его под руку и увлек к выходу. Жена и дочери были, по-видимому, уже в фойе.

А потом, когда началось второе отделение, Коноплев уже не оборачивался назад, не искал никого взглядом, и Мария Ивановна знала — почему. Он убедился, что она здесь, что она слышит и испытывает то же самое, что и он… И она теперь уже без труда заставляла себя слушать, и музыка еще никогда не казалась ей столь волнующей. Когда концерт кончился, торопливо прошла в гардеробную. В эту минуту уже не хотелось, чтобы Коноплев увидел ее. Она привыкла ходить по ночам одна. Шла торопливо, не глядя по сторонам, чтобы не уронить, не расплескать того, чем было переполнено сердце…

Когда вышли вместе из больницы в следующий раз, Коноплев спросил, чем она будет заниматься, когда придет домой. Мария Ивановна объяснила, что домой она не пойдет, а отправится в парк, там уже вот-вот лопнут на деревьях почки и вообще хорошо.

Коноплев помолчал, глядя себе под ноги.

— Но ведь вас, наверное, ждут дома.

Ее губы тронула улыбка. Разумеется, Коноплев ничего не знает о ней. Рассказала, что сын приедет на побывку в ноябре, а больше у нее нет ни души.

Коноплев снова помолчал, потом, глядя в сторону, на проходивших мимо ребятишек с сумками, заметил, что с удовольствием посмотрел бы, что ей так понравилось в парке.

Тоже не смея взглянуть ему в лицо, объяснила:

— Бывать там не запрещено, и денег за вход пока не берут.

Она великолепно понимала, что Коноплев имел в виду, но не могла ответить иначе. И он, неожиданно помолодевший, оживленный, первый свернул к парку. Там уже все было готово к открытию: скамейки покрашены, дорожки подметены, летний театр приведен в порядок. Гуляли по аллеям под деревьями, которые горьковато пахли почками, и вели обычный разговор о книгах, о музыке, о людях и жизни. Немного даже поспорили: хороший или плохой человек больничная лаборантка Люда.

Первой сказала о том, что пора домой, Мария Ивановна. Попрощались возле чугунной ограды парка и разошлись в разные стороны. И в том, что оба поняли, что лучше не попадаться на глаза посторонним вместе, было уже что-то интимное, сблизившее еще больше.

Счастье к людям приходит по-разному, к Марии Ивановне оно пришло так.

Коноплев иногда спрашивал себя: что он нашел в этой женщине? Мог часами не вспоминать о ней, без труда отказывался от встречи с нею, если этого требовали дела, но время от времени охватывало острое желание провести с нею несколько минут, поделиться продуманным, увиденным и пережитым, вглядеться в серые глаза, такие глубокие, что, когда он долго глядел в них, начинала слегка кружиться голова…

Он замечал, что с нею он совсем не тот, каким был с другими, в семье. Словно вернулась юность, и хочется быть лучше, сильнее. Чего там! Он, как мальчишка, желал похвалы этой женщины. Еще никогда он не работал с таким воодушевлением. В городе говорили, что его, видимо, здорово подковали в Ленинграде, если он берется за такие дерзкие задачи и неплохо, совсем неплохо справляется с ними. Разумеется, стажировка в Ленинградском научно-исследовательском институте дала немало, но вряд ли он решился бы так смело применить свои знания, если бы рядом с ним у операционного стола не стояла тихая сероглазая женщина, мнение которой было для него так дорого.