Раиса Белоглазова – Встреча в пути (страница 11)

Коноплев поставил бокал с багульником на стол и обернулся. Вокруг по-прежнему стояло безмолвие, он был один. Убедившись в этом, он задвинул бокал подальше, за вазу с гладиолусами. Какое ребячество прислать ему этот багульник! А что если кто-нибудь обратил на багульник внимание, догадался? Кому взбредет в голову дарить немолодому, известному и уважаемому человеку наивные полевые цветы? Каждому станет ясно, тут что-то не то…

Мысли, которые овладели им накануне, когда он сидел в президиуме торжественного юбилейного вечера, нахлынули теперь с новой силой. Да, нехорошо быть честолюбивым, но уважение и известность, которыми он пользуется теперь, заслужены им, добыты честным трудом. Тем более он должен дорожить ими, а связь с Марией Ивановной может скомпрометировать его, помешать дальнейшему продвижению в науке. Таких случаев сколько угодно. Женщины погубили не один талант.

Если бы о его романе стало известно, разве смог бы он сидеть вечером в президиуме с таким чувством свободы и достоинства? Собственно, сидеть-то мог бы, в конце концов речь шла о его заслугах по работе, но какие разговоры велись бы вокруг его имени! Те отвратительные разговоры шепотком, с многочисленными улыбками, для которых он никогда не давал повода. Добро бы еще у него был роман с кем-нибудь иным, хотя бы с той же Дорой Зинченко, хирургом, цветущей тридцатипятилетней брюнеткой, которая откровенно строит ему глазки.

Он не сумел бы объяснить, почему именно связь с Зинченко была бы менее предосудительна, чем с Марией Ивановной, но почему-то был убежден в этом.

Еще он подумал о том, что, конечно, жена, Антонина Ростиславовна, ниже его по своему интеллекту и не может быть ему настоящим другом, что она не сумела воспитать дочерей; возможно, еще из младшей со временем что-нибудь и получится, она умеет критически взглянуть на себя, но старшая, тряпичница и кокетка, будет только зря таскать в кармане диплом. И все-таки он обязан жене тем, что мог целиком уйти в работу, она освободила его от всех этих житейских хлопот, которые отнимают так много времени. И это даже к лучшему, что она именно такой человек. Но если до нее дойдут слухи о Марии Ивановне, Антонина Ростиславовна не пощадит ни его самолюбия, ни репутации.

В эти суматошные дни он встретил Марию Ивановну только раз, в коридоре отделения. Он направлялся в палаты во главе группы врачей, приехавших из соседних городов на его чествование, чтобы показать своих больных. Мария Ивановна вышла из процедурного кабинета, высокая, в белоснежном накрахмаленном халате и такой же шапочке. Встретились глазами. Впервые при посторонних в ее взгляде блеснула веселая лукавинка и тут же погасла. Мария Ивановна поздоровалась и поспешила пройти мимо. Врачи, четверо мужчин и три женщины, посмотрели ей вслед и поинтересовались, кто это такая. А он поймал себя на том, что ему хочется дать им понять, что эта женщина принадлежит ему. Разумеется, он этого не сделал. На чествовании Марии Ивановны он не видел, как всегда, она держалась где-нибудь в стороне.

Коноплев снова выдвинул из-за букета гладиолусов бокал с багульником. Рядом с роскошными садовыми цветами он выглядел более чем скромно. Зинченко такое, пожалуй, не выкинула бы! В этих одиноких женщинах всегда есть что-то…

В глубине души Коноплев сознавал, что не прав, что Мария Ивановна из тех женщин, которые достойны любви, но ему нужно было как-то оправдать себя.

Вынул коричневые веточки из бокала, подержал их на ладони. Марии Ивановне может прийти в голову и еще что-нибудь, например написать ему. Письмо попадет в чужие руки…

Его дальнейшее поведение было близко тому состоянию, с каким он приступал к сложной и неизбежной операции: он должен ее совершить, как ни жаль больного, у него нет иного выхода.

Пройдя к себе в кабинет, взял лист плотной бумаги и завернул в него цветы. Написал на пакете адрес Марии Ивановны, пометив: «Заказная бандероль», перевязал пакет шпагатом.

— Ты чего поднялся? — зевая и запахивая атласный халат, в дверях стояла жена. — Знаешь, я думаю, надо еще прикупить сыру и две-три бутылки вина. Придется пойти тебе. Даша ничего не смыслит в винах, а я не управлюсь.

Они пригласили на вечер близких друзей.

После завтрака, по пути в магазин, Коноплев зашел на почту и сдал бандероль.

В понедельник предстояла операция. Коноплев пришел в отделение пораньше, собранный, оживленный. Мария Ивановна уже хлопотала в операционной и отозвалась на его приветствие обычной улыбкой. Он не вспомнил о багульнике, поглощенный мыслями о состоянии больного.

Вспомнил позднее, после операции, сидя в своем кабинете перед дымящейся чашкой крепкого чая, расслабленный от усталости и удовлетворения, что все обошлось хорошо. В открытую дверь была видна операционная. Мария Ивановна приводила ее в порядок, давая указания молоденькой, застенчивой санитарке. Задержал взгляд на лице сестры и подумал, что Мария Ивановна, должно быть, еще не успела получить бандероль.

Однако он не заметил в ней никакой перемены и в последующие дни. Мария Ивановна была с ним так же сдержанно приветлива, как и со всеми, разве что немного побледнела, под глазами легли тени. Она ни взглядом, ни жестом не выдавала себя, и Коноплев начал было уже подумывать, не ошибся ли он? Что если багульник был прислан вовсе и не Марией Ивановной и, получив бандероль, она выбросила цветы в мусорный ящик, решив, что это проделка мальчишек? Во всяком случае, сестра вела себя так, словно между ними никогда ничего и не было, и ему надо было бы, испытывать чувство облегчения, ведь именно этого он и добивался, отсылая ей цветы. Но чувства облегчения не было, он думал об этом все чаще и в самых неподходящих местах — во время операции, делая доклад, сидя над рукописью своего научного труда. Он был очень занят… Теперь и в голову не приходило рассказать кому-нибудь о Марии Ивановне. То, что было между ним и ею, имело отношение лишь к ним одним, и любые слова об этом оскорбили бы.

Больница получила новую аппаратуру для переливания крови. В субботу они принялись с Марией Ивановной прилаживать ее возле операционного стола, посмотреть, как будет удобнее. Они были одни в операционной, только в соседней комнате копошилась над чем-то старшая сестра. В открытую дверь была видна ее сутуловатая спина в небрежно завязанном халате и острые локти. Коноплев задержался у окна, проговорил:

— Октябрь, а денек — хоть на дачу поезжай. Теплынь!

Мария Ивановна обернулась. В руках у нее был сосуд с делениями, который наполняют донорской кровью. Она стояла наклонившись и посмотрела на хирурга так, как смотрела, когда бывали наедине — снизу вверх, но на этот раз ее взгляд словно ударил в грудь: в глазах сестры не было ничего, кроме официально-холодной вежливости.

Несколько дней спустя Коноплев снова попытался было шуткой намекнуть на их былые отношения, и еще раз, позднее, но как только он заговаривал об этом, взгляд Марии Ивановны становился непроницаемым, она спешила перевести разговор на другую тему или выходила из комнаты. Не оставалось никаких сомнений — багульник был прислан ею.

Между тем время шло. За двумя очень интересными командировками Коноплев не заметил, как наступила зима. После новогодних праздников Мария Ивановна не вышла на работу, сказали, что заболела. Это было похоже на правду. В последнее время у нее был такой вид, словно она работает с трудом. Матовый цвет лица приобрел восковой оттенок, однажды во время операции она подала ему не тот инструмент, какой был нужен. И все чаще привлекала себе в помощницы сестру Вику, веснушчатую, смешливую девушку. Он даже рассердился как-то:

— Чего вы натаскиваете эту рыжуху? Из нее хирургическая сестра, как из меня — балерина.

Мария Ивановна не улыбнулась.

— Вика быстро соображает, у нее ловкие руки. А характер — это не так уж важно.

И вот она не пришла. Пришлось оперировать с Викой. Операция прошла, правда, успешно, и все же настроение было испорчено. На следующую среду бы назначен мужчина с крайне ответственной операцией на легких. Попросил перенести операцию на неделю, вдруг суеверно подумав, что, если рядом с ним у операционного стола не будет стоять Мария Ивановна, его постигнет неудача. Неизвестно, сколько он откладывал бы, но больной вдруг раздумал оперироваться и уехал в санаторий.

Мария Ивановна пропустила еще одну операцию, третью, пятую, седьмую… Он считал их. Ясным мартовским полднем, когда с южной стороны крыш падала капель, а они с Зинченко размывали после операции руки, Дора сказала:

— Вы бы навестили Марию Ивановну. Мы ее сюда положили, — кивком красивой, в темных локонах, головы Зинченко показала в окно на соседнее здание, где находилось терапевтическое отделение. — Знаете, внимание товарищей…

Зинченко временно замещала Марию Ивановну как профорг. Может быть, она была и неплохим профоргом, но слова ее прозвучали по-казенному. Стало неприятно, сказал, что зайдет, и поторопился уйти.

Мария Ивановна лечилась сначала амбулаторно. Однажды в одной из квартир дома, в котором она жила, у трехлетнего ребенка случился приступ острого аппендицита. Родителей ребенка дома не оказалось, к Марии Ивановне прибежала старушка, нянчившая малыша, Мария Ивановна попыталась было вызвать по телефону «скорую помощь», но безуспешно. Тогда она завернула мальчика в одеяло и бросилась с ним в больницу. Малыша тут же унесли в операционную, а Мария Ивановна едва успела дойти до стула: ей стало плохо.