Раиса Белоглазова – Встреча в пути (страница 43)

С Шишкиной в его жизнь вошла не только ложь. Не мог уже и не пить. Случалось, пропускал рюмку с утра. Чтобы хватало потом смелости не прятать глаз от студентов и товарищей по работе. Многие уже, наверное, догадываются об их отношениях, об этом уже, конечно, идут всякие разговоры. Галина ходит победительницей, высоко вскинув голову, цокая каблуками, затаив усмешку в углах губ. Раньше она их не красила, они и так были хороши, теперь мазала и губы, и веки.

Днем, трезвый, ненавидел ее. Это Галина ввергла его в стыд. Пробуждала в нем самые темные чувства. Он даже и не догадывался, что они свойственны ему, дремлют в нем. Шишкина всегда была готова утолить желание выпить. В ее присутствии мог позволить себе многое, что никогда не пришло бы в голову при жене. Когда вспоминал об этом потом, протрезвившись, становилось не по себе и, чтобы справиться с этим тягостным чувством, снова пропускал рюмку.

Шишкина первые дни болезни Иннокентия, как и все на кафедре, время от времени навещала его. Теперь не бывала и не любила отпускать к Тучину и Гусева. Догадывалась? У нее было какое-то непостижимое чутье. Каждый раз нужно было придумывать что-нибудь, чтобы обмануть ее бдительность. Да и самому бывать у Тучиных становилось все труднее. Там все оставалось по-прежнему. Более того, пережитые испытания еще больше сблизили Иннокентия с дочерью. Ирина собиралась положить его к себе в больницу: теперь было уже можно провести курс лечения. Гусеву с его нечистым теперь внутренним миром просто не было теперь места в их обществе. Остро чувствовал это и бывал у них все реже, засиживался все меньше, молчаливый, виноватый. Ирина уже не выходила провожать его, и не смел просить об этом.

Видимо, стало известно что-то и Софье. Жена дала понять об этом не сразу. Вначале снова завела разговор о картах и выпивке, холодно, осуждающе:

— Видимо, то, что заложено в человеке с детства, рано или поздно даст о себе знать. Помнишь, твоя мать рассказывала об отце? Вот и в тебе проснулся мужик, темный, лесной. Преферанс, постоянные застолья, анекдоты, куда уж дальше? Вся культура насмарку. Значит, она была только внешней, ты не усвоил ее органически, все оказалось показным, и я попалась на эту удочку…

Молчал угрюмо, возражать не хотелось, а Софья добавила с горечью:

— Дело за женщинами, за мимолетными случайными связями. Они ни к чему не обязывают.

Усмехнулся про себя: «Как же, не обязывают! Пусть он попробует побрыкаться теперь у Галины. Зажала так, что и голоса не подашь».

Жена собрала кончиками пальцев слезы.

— Уедем мы, пожалуй, с ребятами к Маше. Они скоро по институтам разъедутся, я работу себе найду. Проживем.

Он еще сумел разыграть оскорбленную добродетель. Жена терпеливо выслушала и решила:

— Хорошо, подождем до весны. Посмотрим. У ребят занятия кончатся.

Зима прошла как в чаду. Жил теперь как бы в трех измерениях одновременно: пресноватый, насыщенный материнскими заботами мир Софьи. Горячечный бред объятий Шишкиной. Жадное, свежее тело Галины лишало рассудка. И все же и этого было, по-видимому, недостаточно. Приходило время, и возникала острая потребность увидеть Ирину, услышать ее голос, проникнуться светлой доброжелательностью тучинского дома. Здесь всегда как бы царил праздник духа. А он, оказывается, нуждался еще и в таком празднике.

Когда он в это апрельское утро вошел к Тучиным, Ирина стояла у окна в прихожей. Так задумалась, что не слышала его шагов. Некоторое время смотрел ей в спину. Дома Ирина ходила теперь в теплом вельветовом сарафане почти до пола, поддевая под него светлые кофточки. Плотная ткань обрисовала молодую фигуру, в низко склоненной голове почудилась грусть. Сердце зашлось от нежности. И не предполагал, что истосковался до такой степени. Подумал: «Не надо было поддаваться Галине! Только… что бы это изменило?»

Ирина почувствовала его присутствие, обернулась, но глаза не потеплели, как раньше, не заискрились.

— А, это вы! — она сделала движение в сторону комнаты отца. — Сейчас. Я скажу папе.

— Минуточку! — он и сам не смог бы объяснить, как решился на это. — Вы избегаете меня, Ирина. Стали относиться ко мне не так, не…

Она подождала, пока он подыщет подходящее слово. Глаза опущены вниз, явно не хочет встречаться взглядом. Нужного слова он так и не нашел. Ирина кивнула понимающе:

— Да, Виктор Николаевич. И вы знаете — почему. Говорят: скажи мне, кто твой друг…

Подняла взгляд, но глаза так и остались непроницаемыми. И вся она была далекая, отчужденная.

— К чему этот разговор? В любом случае вы вольны поступать, как вам хочется.

Она подала им чай, но сама не осталась посидеть в старом кресле. Ждал, все поглядывал на кашемировый платок с розами, забытый на спинке. Пусть бы посидела хотя бы молча. Не пришла.

Иннокентий был возбужден. Рукопись его книги о птицах Сибири включили в издательский план. Искренне поздравил его:

— Рад я за тебя, старик! Теперь дело за здоровьем. Кончай с таблетками.

— А я что? Я стараюсь, — без улыбки отозвался Иннокентий. Почувствовал его взгляд на себе. — А ты запил, говорят? И… зря ты Соню обижаешь.

Невольно вскочил с кресла, пробежался к окну. За стеклом чернела влажная, освободившаяся от талого снега земля огорода.

— Жаловалась?

— Почему жаловалась? — возмутился Иннокентий. — Рассказала. Мы как-никак друзья, сам знаешь. Ты… — Тучин помолчал тяжеловато и добавил как дочь только что: — Руководящих указаний я тебе, разумеется, давать не собираюсь. У каждого из нас есть основания поступать так или иначе. Только… за Соню горько. Не заслужила она такого.

Как на зло, Шишкиной в этот вечер дома не оказалось. Старуха-мать, не глядя ему в глаза, не очень дружелюбно объяснила, что кто-то где-то оставил Галине сапоги, и она отправилась их посмотреть.

Невольно притащился домой раньше обычного. Удостоверившись, что он не пьян, жена плотно прикрыла за собой дверь спальни и подала конверт.

— Что мне об этом думать?

На то, что кто-то хулиганит и издевается над нею, она жаловалась неоднократно и раньше. Это началось еще по осени, в самом начале его «романа» с Галиной.

— Звонят и звонят, — рассказывала Софья. — То спросят, не вытрезвитель ли у меня, то ругаться примутся. А то подниму трубку — молчание. Только отойду от телефона, опять звонят. И голоса, по-моему, девичьи…

Машинально взял в руки конверт. На листке из школьной тетради после весьма вежливого обращения: «Уважаемая Софья Андреевна!» жену обзывали площадными словами и желали ей «кончить жизнь под колесами ассенизаторского грузовика».

С отвращением скомкал бумагу и швырнул на пол.

— Черт знает что! И ты читаешь такое?

— Откуда мне было знать? — резонно возразила Софья.

Оставив ее, прошел в столовую и принялся шагать из угла в угол.

В тех гадких словах, что были написаны на листке в клеточку, несколько раз повторялось одно, вроде бы и не очень бранное, но вульгарное и отвратительное. Его нередко в минуту досады употребляла Шишкина. Почерк не ее. Могла попросить какую-нибудь девушку-студентку.

Ходил по комнате, брал в руки то книгу, то статуэтку, рассматривал, ставил обратно и припоминал жесты, слова, поступки Шишкиной. И чем больше вспоминал, тем сильнее убеждался: могла бы. Галина ненавидит Софью, завидует ей, ревнует. Все это объяснимо. Беда в том, что человек Галина нечистый. Именно это имела в виду Ирина, напомнив ему тогда: «Скажи мне, кто твой друг…» Но ведь оскорбляя его жену, Галина оскорбляет и его. Значит, он позволяет это?

Когда вышел из столовой, жена, поставив таз на табуретку возле ванны, стирала сыновьям рубашки. Руки по локоть в мыльной пене. Постоял в дверях ванной.

— Сообщи Маше. Пусть готовится встречать гостей. Завтра я подам заявление.

К сестре Софьи Марии они не поехали. Когда закончился учебный год, его пригласили заведовать кафедрой в одном из старинных университетов России. Жена и дети уехали первыми. Старшему надо было готовиться к вступительным экзаменам в университет, жене — привести в порядок квартиру. Он задержался сдать дела своему преемнику на кафедре. Шишкина тотчас перебралась к нему. В общем-то это было удобно: было кому позаботиться о свежей рубашке, о продуктах. Но это же обстоятельство не позволило и зайти к Иннокентию попрощаться перед отъездом.

На новом месте все вроде бы сложилось неплохо: и отношения с коллективом, со студентами. Практику с ними он проводил теперь на Волге. Успокоилась и жена. На нее нахлынуло много новых забот. Женился сын-первокурсник, хотелось угодить невестке. Заканчивал десятый класс младший. Думали-гадали, куда парню податься после школы.

Было много ярких впечатлений, встреч, знакомств. Он снова жил чистой, духовно напряженной жизнью, И вдруг весной люто затосковал. О Сибири, обо всем том, что оставил, покинув ее. Попросил отпуск на десять дней и через двенадцать часов был уже в родном городе. Прямо из аэропорта направился в институт. Конечно, все сразу решили, что прилетел он из-за Галины. Не стал никого ни в чем разубеждать. Тем более, что и в самом деле из института отправились к ней. Хотя остановиться можно было у того же Козлова. У других.

Обрадованная его появлением, Шишкина превзошла себя. Раздобыла машину с водителем, и целую неделю они провели в весенней, еще влажной, не прогретой солнцем, пахнущей талым снегом тайге. Останавливались на ночлег в зимовьях, лакомились прошлогодней брусникой, сладкой и спелой до черноты, кедровыми орехами. Шишки были легкие, сухие, не пачкали рук смолой. Разыскивали на прогретых опушках первоцветы. И ему начинало казаться, что все осталось по-прежнему: он дома, никуда не уезжал и не уедет…