Раиса Белоглазова – Встреча в пути (страница 41)

— Пока ничего предугадать нельзя. Нога, по-видимому, так и не отойдет по-настоящему. Посижу с ним еще две недели. Надо дать тете Ие отдохнуть. А потом на работу, да.

Она умолкла, и Гусев заторопился:

— Вы не стали артисткой. А у вас голос.

Ирина отозвалась не сразу. Подняла лицо к небу, усыпанному яркими осенними звездами. Ее ничем не прикрытая загорелая шея казалась теперь, в сумраке, белой.

— Моя работа не мешает мне любить искусство. Напротив. Конечно, не хватает времени… Не стала потому, что еще неизвестно, что бы вышло. А врачом, я уверена, могу стать хорошим.

Вспомнилось, что говорил о дочери Иннокентий.

— Вы уже стали врачом. Врач и должен быть таким: добрым, самоотверженным.

Ирина помолчала, а когда заговорила, голос зазвучал насмешливо:

— Это уж, наверное, отец? Он считает, что я совершила героический поступок, приехав к нему, когда он заболел. Как будто не существует такого понятия как элементарный долг.

Хотел возразить: не каждый повернул бы свою судьбу так круто. И промолчал.

Стал бывать у Тучина каждый день. Занятия в институте шли еще кое-как. Многие студенческие группы еще не вернулись с картошки, вечера были свободны. Иногда выбирались с женой. Было горько за друга, хотелось быть чем-то полезным Иннокентию, поддержать, помочь поскорее подняться с постели. Жалея Иннокентия, Софья не меньше сочувствовала и его дочери, напоминала:

— Может, у Ирины дрова кончились? Ты бы наколол. Картошку им надо помочь спустить в подвал.

Гусев и сам был убежден, что бывает у Тучина ради него, Иннокентия. Пока Тучин не предложил однажды:

— Слушай, сводил бы ты куда-нибудь Ирину, а? В кино там или еще куда. Что это за отпуск? День и ночь сидит возле меня. Ей ведь на работу скоро. Я с сестрой побуду, поправилась она.

Отозвался ему не сразу, прошел к окну и, наверное, с минуту разглядывал за стеклом прибитые сентябрьским утренником тигровые лилии. Они напоминали саранки, только во много раз крупнее и на кудрявых красных лепестках темные точки. Отсюда и название: тигровые. Теперь лепестки поблекли, словно выцвели, и осыпа́лись. От слов Иннокентия вдруг зачастило сердце.

Ему всегда было интересно с Тучиным и легко. И теперь, хотя Иннокентий еще не оправился после болезни. Есть о чем поговорить, что вспомнить. Связывает и работа, дела. Тучин по-прежнему вникает во все нетерпеливо и дотошно. И тем не менее…

Ко всем тем добрым чувствам, с которыми он является в этот дом, теперь примешивается что-то еще, особое, светлое, в чем он еще не отдал себе отчета. О чем бы ни рассуждали они с Иннокентием, чем бы он ни занимался: колол ли дрова или ремонтировал электроутюг, в груди было горячо от мысли о том, что где-то в глубине дома присутствует еще и молодая смуглолицая женщина с темными и в то же время полными света, живыми глазами. До сих пор был убежден, что, как и Софья, жалеет ее, испытывает к ней участие и поэтому так горячо стремится разделить с ней ее беду и заботы. А в действительности… Сказал теперь себе: «Старый ты ишак! Она же в дочери тебе годится. Ей помощь нужна».

Отозвался Иннокентию угрюмо, не оборачиваясь:

— Какой ей интерес со мной, стариком? У нее, небось, кто помоложе найдется.

— В том-то и дело! — вздохнул Тучин. — Она же как уехала в институт, так почти и не бывала здесь. Друзья и знакомые — все там. Разве кто из одноклассников остался, да где они?

Он купил билеты не в кино, а в оперетту. Как раз давала гастроли заезжая труппа. Однако жена от театра отказалась:

— Прогуляю вечер, а ребятам к школе еще ничего не приготовлено. И побельщица велела освободить две комнаты. Сходите вдвоем. Ирине и в самом деле надо развеяться.

Придирчиво и долго подбирал галстук к своей кремовой рубашке, пришел к выводу, что выходной костюм ему пора справить новый. Однако жене об этом не сказал.

«Марицу» он слышал уже много раз, и, как выяснилось, Ирина — тоже. Тем не менее спектакль явно доставил ей удовольствие, не сводила со сцены искрящихся смехом глаз. А он больше следил за нею, чем за действием пьесы, и был счастлив, что она так искренне отдается минуте отдыха, тем, что доставил ей эту радость. В антракте же принялся придирчиво разглядывать женщин и пришел к выводу, что среди присутствующих Ирина — самая женственная и красивая. И одета изящнее других. И сам словно помолодел рядом с нею. Было так празднично, светло на душе.

Из театра долго добирались к дому Иннокентия пешком. Днем было свежо, к ночи неожиданно потеплело, плотные облака одеялом накрыли город, темень стояла хоть глаз коли. Улицы окраины освещались плохо, и это дало ему повод взять Ирину под руку. Разумеется, он был и тактичен, и благоразумен, даже намеком, шуткой не дал Ирине понять, какое пламя пожирает его. Он умел вести беседу, Ирина и не заметила, как разговорилась, рассказала о своей работе в клинике.

Тему для своей кандидатской она выбрала еще в студенческом кружке. Есть такое тяжелое и редкое заболевание: миопатия. Придется еще долго работать, пока будет найдено радикальное средство от этого заболевания. Положить хотя бы кирпичик в эти исследования!

Пройти к отцу она не разрешила:

— Папа уже спит. Завтра я ему расскажу. Да вы и сам… вы ведь придете? Мы всегда ждем вас. — Помолчала и добавила: — Эгоистка я, да? Избаловали вы нас своей добротой. Со временем у вас, я знаю, туго.

Вернувшись к своему дому, поднялся к квартиру не сразу. Курил и курил на скамейке под тополями, спугнув молодую пару. Слегка потянуло ветром, и на асфальте перед скамейкой заплясали темные и светлые пятна от поредевшей уже тополиной листвы, подсвеченной фонарем.

«Своей добротой!» Ирине и в голову такое не может прийти. В ее глазах он всего лишь старый друг отца и такой же уже немолодой человек, как и Иннокентий. Зато он-то теперь знает, что с ним произошло. Теперь все ясно, определенно и… жестоко. Вот именно: жестоко! Как внезапная и тяжкая болезнь. Случалось с ним подобное и раньше, но только подобное. Даже первая любовь, когда он потерял голову от своей одноклассницы. Даже то, что было у него затем с продавщицей книжного магазина, уже взрослой женщиной, имевшей ребенка. Встреча с Софьей, почти лишившая его рассудка. Никого он не любил так, как Софью. И думал: это навсегда.

Иннокентий высмеет его. Софья… Жена сразу догадается, она знает его лучше его самого. Сыновья небось уже сами влюбляются в одноклассниц, назначают свидания.

Курил, смотрел на темные и светлые пятна, перемежающиеся на асфальте, их пляска становилась все быстрее. Окна в доме гасли одно за другим, а он продолжал сидеть, говоря себе разные горькие и насмешливые слова. И знал, что наступит день и он снова отправится к Тучину, чтобы увидеть Ирину, услышать ее голос. Она, может быть, даже выберет часок посидеть с ними в старом кожаном кресле, кутая плечи платком.

Утром жена сказала:

— Ты не мог бы не ходить сегодня к Иннокентию? Сейчас придет побельщица, нужно просушить и выбить ковры, передвинуть мебель. Короче, одна я не справлюсь.

Весь день покорно выполнял указания жены, таскал и выбивал ковры, матрацы, шубы, передвигал мебель, перетаскивал книги, а вечером все же собрался было к Тучину.

Жена спросила:

— Тебе не кажется, что уже поздно? Ирина говорила, что укладывает отца в девятом часу. И потом, как ты достанешь теперь костюм? Шкаф-то за пианино.

Побелить успели только спальню и комнату сыновей. Он сам же, освобождая к побелке столовую, заставил шкаф пианино. Вообще, все в квартире было перевернуто, ничего нельзя было ни найти, ни достать.

Жена была права, и все же в груди закипело. С трудом подавил раздражение и отправился на балкон курить. Сказал себе: так и надо. Смириться и не ходить. Отвыкнешь, и все пройдет.

С побелкой было покончено только на пятые сутки. Мебель расставлена, книги заняли места на своих полках, посуда — в шкафах и серванте. Все перемыто. Осталось только развесить шторы. Ходил по квартире молчаливый, ничем не выдавая своего состояния. И все же Софья Андреевна встревожилась:

— Ты устал? Приболел? Ну, теперь, слава богу, конец. Да, а про Иннокентия ты забыл?

Никого он не забыл: ни Тучина, ни его дочь. Зажал душу в кулак, решив таким путем справиться со свалившимся наваждением. Но стоило жене упомянуть про Тучина, от его смирения не осталось и следа, заторопился и, воодушевленный предстоящей встречей, неожиданно для себя, спросил:

— Тебе не кажется, что мне пора завести новый костюм?

Жена выпрямилась над ведром, над которым она отжимала тряпку, подтирая в коридоре. Из-под косынки выбилась белокурая прядь. Жена у него блондинка и не какая-нибудь там крашеная. Вот только располнела очень, хотя и не сидит ни минуты. Хозяйка, каких поискать. Невольно залюбовался ее разгоревшимся от работы лицом.

— Да ты что, отец? В прошлом году только справили. Да и на поездку сейчас сколько потратили. Ребятам новые костюмы, туфли. Еще им зимнюю обувь надо.

Жена была удивлена. Он никогда не затевал разговоров на эту тему. И на покупке вещей для него обычно настаивала она сама.

А у него вдруг прорвалось раздражение, которое он сдерживал так долго:

— Сколько же ребятам надо? Чуть ли не каждый месяц им покупаешь.

— Мальчишки, — озадаченно объяснила жена. — Да и большие они уже. За девушками, наверное, ухаживают, охота пофрантить. Нам уж для них теперь надо жить, сами обойдемся тем, что есть.