Раиса Белоглазова – Встреча в пути (страница 32)
— Прекрати, — сказал он. — Или… или ты никогда больше не увидишь меня.
Надежда Романовна притихла, но не примирилась. Она решила изменить тактику.
Однажды вечером, удостоверившись, что Валька дежурит в больнице, Надежда Романовна пришла к невестке. Нина занималась у стола, поднялась навстречу, но руки протянуть не посмела.
Надежда Романовна нетерпеливо оглядела комнату, отметила про себя: «Как студенты, беднота-то! Но чисто…»
Не дожидаясь приглашения, опустилась на стул у двери, поправила у подбородка черный кружевной шарф. Подняла на невестку холодные осуждающие глаза.
— Вы, конечно, догадываетесь, зачем я пришла? Я знаю, вижу, вы честный человек. Потому я и пришла… Вы и сами понимаете, вы не пара Валентину. Он умница, здоровый, красивый. У него большое будущее. Я знаю, его приглашают в ординатуру. А вы… он достоин другой. И вам надо отдать себе в этом отчет. Надо найти в себе мужество и освободить его.
Болезнь искалечила Нине ногу еще в детстве, и пережить ей пришлось из-за своей хромоты немало. Но еще никто не причинял такой боли, как эта стареющая женщина с благородным лицом.
Нина стояла вполоборота к свекрови. Пальцы ее руки так крепко ухватились за спинку стула, что ногти побелели. Взгляд она опустила на свои разношенные, из зеленой байки домашние туфли, но тут вскинула его на свекровь. Она была искренне удивлена.
— Как? Как я могу его освободить? Я не держу его силой.
Надежда Романовна усмехнулась. Теперь на ее лице не было и проблеска той доброты, которую так любил в ней школьник Димка Веретенников.
— Будто вы не знаете, чем держит женщина мужчину… Валентин еще мальчишка, глупец, и не понимает, что делает. Потом спохватится… Как освободить? Уехать, скрыться. Вы везде найдете себе работу. Пока нет ребенка… Все равно он бросит вас.
Нина не пошевельнулась, только кровь отхлынула от лица. Надежда Романовна задержала взгляд на ее тонкой слабой шее в вырезе сатинового платья-халата и верно рассчитала еще один удар:
— Бросит. Рано или поздно. Разберется. Разве ему такая нужна? И вы, если вы честная женщина, должны помочь ему.
— Нет, — покачала головой Нина. Она выпустила из рук спинку стула и стояла теперь перед свекровью напряженно-прямая, на бледном лице гневно сверкнули темные глаза. — Пусть решает сам. Если у него есть честь и совесть. А вашу просьбу я ему передам.
И тут Надежда Романовна спохватилась, поднялась, оправила на голове кружевной шарф. Ее руки при этом заметно дрожали.
— Не надо ему ничего передавать, — почти просительно сказала она. — Я пришла к вам. Как женщина к женщине. Надеюсь, вы понимаете меня. Каждая мать желает своему ребенку счастья.
Она ушла с поникшими плечами и низко опущенной головой в своем траурном кружевном шарфе. Откинув на окне штору, Нина задумчиво смотрела ей вслед и, когда на следующий день Валька спросил, чем она так расстроена, уж не оскорбила ли ее чем-нибудь снова мать, отрицательно покачала головой:
— Не выспалась. Соседи опять всю ночь крутили магнитофон.
Ей стало жаль свекровь. У Вальки могло кончиться терпение.
Они так редко могли побыть вместе, что завели специальный дневник, в котором Валька писал, отправляясь на дежурство в больницу вечером, когда она должна была еще только вернуться с работы: «Буду дома завтра после шести. Махнем на концерт инструментального ансамбля?» Она в свою очередь наказывала ему: «Разогрей ужин и не теряй меня. Вернусь и расскажу».
Когда родилась Танюшка, стало труднее. Они никак не могли найти няньку, сидели с дочкой по очереди. Потом Вальку выручила старуха-санитарка, стала приходить к ним помогать. Надежда Романовна не желала ничего знать о внучке. Возможно, отчасти ее отвлекли от младшего сына другие заботы.
Сначала начались неприятности у Матвея Илларионовича. Работал он всегда честно, старался, дело свое знал до тонкостей, но выполнял его без шума, в передовики не стремился. А тут еще и на собрании выступил. Дескать, не за рекордами надо бы гоняться, один-два даже отлично работающих человека еще не все. Надо такой порядок в цехе навести, чтобы все работали хорошо. Новому начальнику цеха поддержать бы старика, начальнику критические замечания Матвея Илларионовича не понравились. С этого и началось…
Глубоко страдая за отца, Валька объяснил:
— Батя поплатился за свой характер. Конечно же, он прав, и все же защитить себя вряд ли сумеет. Ему гордость рабочего человека не позволит пороги канцелярий обивать.
Матвей Илларионович ушел с завода в какую-то ремонтную мастерскую, замкнулся в себе, стал еще больше внимания уделять домашнему хозяйству, провел в дом водопровод, разбил фруктовый сад. Зеленый особняк все хорошел.
Но слишком много отдал Матвей Илларионович заводу, чтобы пережить такую горькую разлуку с ним. Через год Валька похоронил отца от невесть откуда приключившейся болезни печени.
Не успела Надежда Романовна прийти в себя от горя, как на нее свалилась новая забота: вышла замуж дочь.
Валька напрасно так пренебрежительно отзывался о сестре. Ума Регине было не занимать. Медицинское училище она окончила с отличием и на работу поступила не куда-нибудь в аптеку (она была фармацевтом), а в министерство. Она словно бы даже похорошела. Не обошлось в этом, правда, без Надежды Романовны: одевала мать Регину с большим вкусом.
И замуж Регина вышла весьма практично, за вдовца, памятуя, что у второй жены муж всегда под каблуком. Да с ее характером она и вряд ли нашла бы общий язык с человеком своего возраста.
Одно было плохо: от первой жены у ее мужа осталось двое детей. Впрочем, это огорчало не столько Регину, сколько Надежду Романовну. Регина вовсе не собиралась убиваться ради чужих детей. А Надежду Романовну не оставляло опасение, что эти дети слишком обременят дочь. Она отдала молодым особняк, а сама с детьми мужа Регины перебралась во флигель.
Арсения с семьей она к тому времени уже успела отделить, сама подыскала ему просторный уютный дом с хорошей усадьбой на соседней улице.
Обо всех этих событиях Веретенников узнал, прилетев в родной город с Камчатки, куда попал после окончания института, на похороны отца.
В могилу отца свела болезнь сердца. До самого последнего дня он работал и смертью своей никому не доставил хлопот: пришел из бани, прилег отдохнуть и больше не встал. Мать, видимо, не отдавала себе отчета в том, что она потеряла вместе с ним, хлопотала над поминальным обедом, возбужденная многолюдием, с девчоночьим любопытством приглядываясь к вновь входящим. «Блаженны нищие духом», — подумал Веретенников, глядя на нее. Было неловко за мать перед женой. Нина словно догадалась о его мыслях, украдкой погладила по руке.
Валька тоже пришел на похороны, старался во всем помочь, а прощаясь, пригласил к себе. И хотя было очень трудно выкроить вечер, все же забежал к нему.
В стандартной двухкомнатной квартире Вальки было что-то от домовитого уюта зеленого особняка. Вещей немного, и все они были как-то к месту. Из украшений висел только эстамп приятеля Вальки, художника, — охотничье зимовье и елочка на переднем плане в глубоком снегу. Да стояла еще на полу возле балконной двери ваза с ветками вербы.
«Вот обошлось и без Надежды Романовны», — не без грусти отметил про себя Веретенников.
У Вальки было уже двое детей. Старшая, Танюшка, пошла в первый класс, сынишка бегал в детский сад. Нина работала. Она похорошела, расцвела. Судя по всему, они с Валькой были счастливы.
Валька раздался в плечах, глазастое лицо возмужало. Он много работал. Положив перед собой на стул руки с тонкими, должно быть, очень чуткими пальцами, он говорил о том, что, видимо, больше всего глодало его:
— Распознавать болезни мы научились, а лечим пока еще плохо. Особенно в амбулатории.
— …Настоящий врач из него получился, — старик погладил одной рукой вздувшиеся вены на кисти другой и осмотрелся.
На скамейку, на которой они сидели с Веретенниковым, падала тень от веток сосны, что стояла у забора, и отсюда, из тени, сентябрьский полдень казался особенно ярким. Неправдоподобная синева неба даже слепила глаза. Напротив особняка, возле недавно выстроенного дома замерли молодые деревца, словно девочки-балеринки в коротких юбочках на одной ноге. Старик помолчал и, сощурясь от усилия, снова вгляделся в Веретенникова.
— Дружком, значит, Валентину доводитесь? Ну-ну, знавал я вашего папашу. Как же!.. Так вот, я и говорю, достойный сынок вырос у Матвея Илларионовича. Профессор теперь…
Пора было уже в аэропорт, перекусить перед вылетом. Веретенников закурил и дослушал рассказ старика.
— И перед матерью свой долг до конца выполнил. Хоть и не заслужила этого перед ним Надежда Романовна, — старик закрыл глаза, вытянул худую, поросшую редким сивым волосом шею и покачал головой: — Не-е-ет, не заслужила!
Она пережила мужа на целых семь лет. А за два года до смерти ее свалил инсульт. Парализованная Надежда Романовна лежала в своем флигельке одна. Пасынка Регина отдала в Суворовское училище, девочку взяла к себе: нужно было кому-то мыть полы, чистить картошку.
Уход за матерью жена Арсения и Регина тщательно поделили между собой. Серафима готовила для свекрови пищу, таскаясь с кастрюльками через улицу, Регина мыла мать, меняла на ее постели белье. Даже ставни во флигеле они закрывали по очереди: один вечер это делала Регина, на другой приходил Арсений.