Раиса Белоглазова – Встреча в пути (страница 34)

Халат с павлинами Надюшку поразил. Она даже приподнялась на локотке, серые глаза, казавшиеся яркими на бескровном личике с неправильными чертами, засияли. Мы были с нею вдвоем в палате, остальные разбрелись кто на лечебные процедуры, кто в буфет, кто в киоск «Союзпечати» за свежими газетами.

Новенькой досталась койка сразу у двери. Женщина оглядела постель, потрогала пухлой белой рукой подушки и грузно опустилась рядом с ними. Сетка тотчас провисла под нею, край матраца вздыбился.

— А вы с чем лежите? — задала традиционный больничный вопрос новенькая и, выслушав меня, показала кивком пышноволосой головы в сторону Надюшки: — А она?.. Остальные? Где они? А Иван Алексеевич вас часто смотрит?

Имя профессора новенькая произнесла так многозначительно, что я решила: она знакома с ним лично.

Меня профессор смотрел только раз. При поступлении. И других — тоже. У нас был свой лечащий врач. И еще ассистент. Они на каждом обходе докладывали о нас профессору.

— Вот только Надюшку, — добавила я, — он смотрит каждый раз.

Девочке разговор о болезнях наскучил, ткнулась темноволосой головенкой в подушку. Под одеялом ее и не видно. А может, уже кончилось действие прозерина? Без уколов этого лекарства Надюшка не могла подняться утром с постели, даже поесть.

— А за что же ей такая привилегия? — заинтересовалась новенькая, уже более внимательно приглядываясь к девочке.

— Здесь одна привилегия — болезнь, — не сдержала я вздоха.

— А-а-а, — новенькая вдруг словно бы враз потеряла интерес и к моим словам и к девочке. Поправила подушки и забросила на койку ноги в тонких чулках, вытянулась поверх одеяла, закрыв его почти все своим большим телом в нарядном халате, зевнула: — Утомительно все-таки ждать! Сказали: к десяти, а теперь уже двенадцатый.

Через минуту-другую с ее койки послышалось негромкое сладкое похрапывание. Надюшка лукаво блеснула глазенками. Но поспать новенькой не пришлось. В палату заглянула наша врач Зоя Борисовна и увела ее в ординаторскую — «исповедоваться». Так среди больных называлась первая беседа с врачом, когда врач расспрашивал решительно обо всем и записывал твой рассказ. На это уходило иногда часа два.

Потом наступило время обеда. После обеда же мы по молчаливому согласию торопились прилечь и не читали, даже если и очень хотелось, чтобы не шелестеть страницами, не мешать заснуть другим. Ночи случались всякие, нелегкий больничный быт требовал немало сил, и мы дорожили этими немногими часами покоя, когда врачи уже расходились, лечебные процедуры были закончены, а посетителям проходить в палаты еще не разрешали.

Новенькой не спалось. Ее явно растревожила беседа с врачом. Все поглядывала на нас, видимо, хотелось поговорить, но нарушить наш отдых она не решалась.

На ужин в столовую обитатели палат собирались обычно с удовольствием и оживлением. Утром, заторможенные, невыспавшиеся, или, наоборот, еще сонные от снотворного, завтракали кое-как, к обеду уже начинала сказываться усталость от обходов врачей, лечебных процедур, неприятных, утомительных обследований. Голод давал о себе знать лишь к вечеру. Поднималось и настроение, как это бывает обычно с нервными людьми. Появлялись на свет баночки и кастрюльки. Припасы хранились в холодильнике в столовой, но не проходило и дня, чтобы кому-нибудь не «подбросили» чего-нибудь еще. Выкладывали все это на стол и рассаживались вокруг него одной дружной семьей.

На обратном пути из столовой обязательно прихватывали с собой термос горячего, свежезаваренного чая. Ставили его обычно на тумбочку Евлалии Серафимовны. Сюда же стаскивали кульки и свертки с печеньем и конфетами, банки варенья. Его иногда скапливалось несколько сортов. Однако всему предпочитали бруснику. Трехлитровую банку спелой до черноты брусники прислали с оказией родители Надюшки. Еще они отправили соленых рыжиков. Грибы съели в первый же вечер, пригласив на пиршество дежурного врача, няню и сестру. Причем, самые мелкие и вкусные грибочки Евлалия отложила в баночку и спрятала, заметив:

— Ишь, набросились! А вдруг ребенку захочется? Где тогда взять?

Грибы Надюшке есть было нельзя. Как и все соленое. Из-за почек.

Евлалия Серафимовна была в палате старожилом, и ее слово решало все: когда выключать и включать свет, прекращать разговоры, кому наливать свежей воды в графин или грелку, бежать за врачом. Ее тщедушное тело едва угадывалось под мешковатым халатом, в бледном, с желтизной лице тоже не было ничего примечательного, шестимесячная завивка темно-русых, с проседью, волос была всегда слегка взлохмачена. Но когда Евлалия Серафимовна была взволнованна, ее умные черные глаза разгорались, и она хорошела.

Рассаживались поближе к ее тумбочке кто где. Но прежде укладывали самые лакомые кусочки в коробку из-под конфет и ставили перед Надюшкой. С аппетитом у девочки было плохо.

Надюшка очень любила эти чаепития, перемежавшиеся шутками и смехом, а то и припевками. Люда, юная, русокосая женщина, как раз перед тем, как угодить в больницу, вышла замуж за парня из «семейских», «рыжего Кольку», как она его называла, и не упускала случая изобразить перед нами свою свекровь, горластую, острую на язык бабенку. Люда пристраивала на голове из полотенца кичку, набрасывала на себя еще один халат и подтыкала его полы так, как это делают семейские старухи. На этих представлениях мы покатывались от хохота. Вера, учительница-математичка, с нерусским смуглым лицом и копной блестящих черных волос, рассыпанных по плечам, каждый вечер баловала нас новыми припевками. И как только она их все помнила?

Еще только начало восьмого, а стекла двух больших старинных окон уже непроницаемы. За ними промозглый, без дождя и снега, но с пронизывающим ветром октябрьский вечер. Иногда от света фар проехавшей мимо автомашины на окна упадет тень раскачивающихся тополиных веток. Чай в наших чашках давно остыл, а мы все сидим, припоминаем разные случаи из своей жизни, из жизни знакомых. Стараемся оттянуть наступление ночи, когда в палате, во всей больнице, за исключением постов дежурных сестер, погаснет свет, мы затихнем на койках, и каждый из нас останется один на один со своими мыслями.

Эти вечерние чаепития скрашивали тягостный больничный быт и роднили нас. Если кого-нибудь укладывали на трое суток в постель после пункции на самый строжайший режим или выдавалась трудная ночь, никто не раздражался, помогали друг другу как могли.

В этот вечер пригласили к чаепитию и новенькую. Ее фамилия была Самарова. Клавдия Петровна присела поближе, приняла чашку с чаем. Придерживая ее на массивном колене, вздохнула:

— Такая больница… Столько говорят о ней! А питание…

— Что питание? — встрепенулась Вера. Она пристроилась пить чай лежа, растянулась на койке поближе к тумбочке Евлалии, ноги сунула под подушку. — Каша гречневая — чем плохо? Я и дома иногда так ужинаю. Прибежишь с работы, когда борщи, котлеты готовить? Намоешь крупы и в кастрюлю, а сама за тетради. И постирать еще надо, помыть…

Клавдия Петровна выслушала Веру, но, видно было, осталась при своем мнении. Мы уже все знали друг о друге, принялись расспрашивать и ее. Наша доброжелательность подкупила Самарову. Рассказала, что в свое время работала бухгалтером в тресте столовых. Но когда во главе этого треста поставили ее мужа, ей пришлось уйти. Не положено им, родственникам, работать на таких постах в одном учреждении. Решила немного отдохнуть, ноги стали беспокоить, болят, да так и сидит дома вот уже третий год. Оформила вторую группу инвалидности. Есть дочь, взрослая уже, замужем. Живут все вместе, квартира хорошая, с удобствами.

— Чего бы, казалось, болеть? — высказала вслух свою мысль Вера. И не добавила больше ничего. Задумалась. Мы знали — о чем. Она-то как раз жила без всяких удобств, снимала полуразвалившийся флигель у какого-то частника. Во флигеле и печь-то не топилась толком. Муж у Веры пил, и она не знала покоя, в вечном страхе, чтобы не потянулся к бутылке и сын-подросток. Бегала звонить его классной руководительнице, а когда мальчишка приходил попроведать ее, дотошно выспрашивала, на что он истратил деньги, которые она ему давала. И все совала сынишке в карманы пачки печенья и вафли, купленные в больничном буфете.

Утром после завтрака в палату, как всегда, вошла наша палатная сестра Ася, хорошенькая, нарядная и капризная, как актриса. Полководческим взором обвела палату. Задержала взгляд на койке новенькой.

— Что это? Почему у вас койка в таком виде? Посмотрите, как у других заправлены. Ни морщиночки!

Клавдия Петровна оглядела наши койки, обреченно вздохнула и принялась перестилать свою заново. Но как она ни старалась, простыня у нее почему-то выбивалась из-под матраца, одеяло не умещалось в пододеяльнике, не лежало. Снова появившаяся в палате уже со шприцем в руке Ася осталась недовольна:

— Не постель, а рыдван какой-то! Все везде торчит. Дома-то вы, наверное, не так убираете? Чтобы к обходу этого безобразия не было.

Когда Ася вышла, Клавдия Петровна заметила:

— Дома! Дома у меня это муж делает.

Когда он уходил на работу, она еще дремала. Поднималась часам к двенадцати, чтобы поставить на электроплиту кастрюлю. Она не любила тратить на приготовление еды много времени и сил. Постель так и оставалась иногда незастланной.