Рагим Эльдар – Его последние дни (страница 34)

Сыч открыл книгу, прочел дарственную надпись и посмотрел на меня удивленно.

— Вам подписали и подарили вашу же книгу?

— Да, потом объясню. Так что, слышали такой вопрос?

— Да, приходилось.

— И что надо на него отвечать?

Сыч пожал плечами, чего и следовало ожидать, но внезапно ответ нашелся у Сержанта:

— Человек божий, обтянутый кожей.

Я едва не рассмеялся. Сыч же удивленно уставился на Сержанта.

— Он не хотел вас задеть, просто такая присказка действительно распространена.

— Я догадался, — соврал Сыч. — А что надо отвечать на самом деле?

— Да ничего. Нет тут правильного ответа. Нужно жить так, чтобы этот вопрос не задавали. Если задали — значит, уже что-то пошло не так.

— И в случае с писателями надо писать так, чтобы не спрашивали? — Сыч закрыл книгу и положил на свою тумбочку. — Я почитаю, если вы не против?

— Думаю, да. Не против, почитайте.

Сержант добрался до моей кровати, стал аккуратно ее сдвигать, в качестве ориентира используя уже выровненную кровать напротив. Я не возражал.

— И что пошло не так? — спросил он меня, не отвлекаясь от процесса.

— А? — не понял я.

— Ну, вопрос-то, о чем вы пишете, задан. Что пошло не так?

— Ну… Значит, не могу писать так, чтобы не спрашивали, хоть и хочу. Что поделать.

Я покосился на Мопса. Он так и лежал, не меняя позы. Возможно, задремал.

— А сюда вы попали, чтобы написать книгу про психушку, да? — спросил Сыч.

— Да.

Не помню, чтобы обсуждал это с кем-то из присутствующих. Хотя слухи в таких местах распространяются чертовски быстро.

— И как продвигается работа?

— Не без трудностей. Технических в основном. Хотя концепция несколько поменялась, но такое бывает в процессе работы.

— Что вы имеете в виду?

— Сначала я хотел писать о том, как писатель ложится в дурку и не может в итоге выбраться, а теперь, думаю, стоит повернуть все немного иначе. Он может выбраться, но понимает, что реально болен. И через литературу пересобирает свое прошлое, чтобы исцелиться. И…

Я вдруг задумался. Мысленно перенес точку сборки на уровень выше. А если бы я был героем книги, то что бы происходило? Как бы работала основная сюжетная линия? Какие скрытые мотивы мной руководили бы?

Я прокрутил в голове все самые значимые события последних дней. Все более-менее понятно, кроме одного — конфликт с Тощим. Для чего? Зачем он нужен? На что работает? Нет, есть еще и приступ в туалете, приведший к тому, что героя таскали по отделению. И почему-то мне кажется, что все это из одной оперы.

Цель героя — выйти из дурки. Все, что для этого нужно, — подождать назначенного срока, не влипая в неприятности. Что он делает? Дает по морде психу, который, вероятно, не совсем понимает, что происходит. А когда это подозрительно легко сходит ему с рук — устраивает еще более масштабный кипеж, который даже заведующий игнорировать не может.

Будь это книга, я бы сказал, что либо автор — идиот, либо у героя совсем другой мотив. Он не собирается выходить из дурки, судя по происходящему. Он делает все возможное, чтобы остаться. Но почему это намерение скрыто?

Я понял, что завис, и посмотрел на Сыча. Тот, видимо, догадался, что я углубился в свои мысли, и не стал меня тормошить. Чем хороша психушка, так это отсутствием ожиданий и незначительностью, если не сказать полным игнорированием, социальных ритуалов. Вот, например, сейчас — собеседник со мной говорил, но никакого логичного вывода в конце нашего разговора не ожидал. Его целью не было получить ответ на свой вопрос. Он говорил потому, что хотел и мог. Когда я ушел в себя, он просто замолчал. И не обиделся, не стал докапываться до меня, требуя завершить беседу как положено. Нет, просто взялся за книгу и стал читать. И в наших отношениях ничего не изменилось.

Я лег на кровать и вернулся к своим мыслям. Итак, я — герой книги, и мой персонаж не хочет выходить из дурки, но не говорит об этом вслух. Почему? Не хочет принять, что болен? Не может признаться, что ему нужна помощь? Но снизошедшее на меня недавно озарение исчерпало себя. Абстрагироваться от самого себя не получалось. Кроме того, меня стало затягивать в книгу.

Я заботливо перенес эту экспозицию на Андрея и стал смотреть, как он ведет себя в несколько изменившихся обстоятельствах. К сожалению, я не мог записать то, что получалось, но это подождет. На самом деле бумага — это последний этап. Я знаю все свои книги наизусть. Я сформулировал первое предложение и заучил. Добавил к нему второе и заучил оба. Потом третье. В процессе от них отваливалось что-то лишнее — это нормально. Это даже хорошо.

Глава 13

Андрей лежал на своей койке, сложив руки на животе, и слушал собственное дыхание. Психушка не затихает никогда. Даже ночью. В коридоре ходит санитар, кто-то нечленораздельно говорит во сне. Но все эти звуки стали очень далекими и приглушенными. Как будто на кровать Андрея опустился огромный, почти непроницаемый колпак. Он отгораживал Андрея от остального мира и защищал. Никто не может пробиться к нему, если он сам того не захочет.

Андрей делал вдох на четыре счета, потом задерживал дыхание на шестнадцать секунд, делал длинный выдох на восемь секунд и снова задерживал дыхание на четыре счета. Потом начинал сначала. Обычно он не садился писать, если не удавалось войти в этот темп. Если вдох получался слишком быстрым и выдох слишком медленным или если не мог задержать дыхание. Все это говорило о том, что он не спокоен, не собран, что его что-то тревожит, а значит, текст будет управлять им, а не он текстом.

Сегодня ему никак не удавалось собраться. Все время что-то не получалось: то его одолевал страх и он лихорадочно втягивал воздух за секунду, то накрывала жадность и он не выдыхал воздух до конца, что приводило к невозможности нормально вдохнуть.

Поняв, что дыхательная практика не помогает и собраться не получится, Андрей бросил эту затею. Иногда приходится работать с тем, что есть. В глубине души Андрей знал, что все равно не сможет успокоиться. Он просто зашел в тупик и не понимал, как работает эпизод, который он хочет написать. Он хорошо его помнил, но не мог даже представить, как переработать произошедшее. Значит, придется разбираться на ходу. Погружаться в воспоминания и надеяться, что удастся вырулить.

Ему было примерно четырнадцать лет, когда это случилось. Андрей не помнил, с чего все началось. Получил ли он двойку, или прогулял школу, или не заполнил дневник — возможных грехов было слишком много. Скорее всего, последнее. Заполнение дневника стало какой-то принципиальной точкой и центром конфликта.

Отец в некотором смысле сдал позиции по контролю учебы, уже не требуя от Андрея хоть каких-то результатов, но вот проклятый дневник простить не мог. Гнусным чудом каждый раз, как он проверял эту несчастную книжицу, та оказывалась пустой. Андрей сам удивлялся, почему постоянно забывал заполнять расписание. Но было уже поздно. У отца падало забрало, и начиналась вечная канитель.

Обычно это случалось вечером и могло продолжаться до утра. Отец то читал долгие нотации, то переходил к решительным действиям вроде приказа выучить весь учебник биологии. Андрей не помнил ни слова из того, что говорил отец. Он уходил в себя. Кивал с виноватым видом, поддакивал, на все соглашался.

В этот раз что-то пошло не так. Отец распалялся все больше, особенно рьяно пытаясь пробить защиту. Но, конечно, не мог. Даже несмотря на то, что стучал пальцем по лбу сына так сильно, что палец хрустел, а голова Андрея дергалась. На стук никто так и не открыл.

— А ну пошли, — приказал отец и вышел из комнаты.

Андрей послушно поплелся следом. В гостиной мать смотрела телевизор. Она даже не повернула голову в их сторону. Андрей знал, что она не поможет, но всегда надеялся. Однажды, когда отец заставил его отжиматься до утра, Андрей с таким отчаянием смотрел на мать, что в результате отец прервал экзекуцию и добавил ему еще одно наказание за то, что сын пытался найти поддержку у матери. Что это было за рекурсивное наказание, Андрей уже не помнил, но вряд ли можно заставить человека отжиматься еще сильнее.

Отец прошел через гостиную и вошел в спальню. Там начался новый раунд нотаций. В этот раз что-то про ответственность.

— Ты хотя бы понимаешь, что такое ответственность? Если нет, так и скажи — «я тупой, не понимаю»! А то, может, я с тебя спрашиваю как с умного, а ты тупой?

— Нет, — ответил Андрей наугад, потому что пропустил почти всю фразу мимо ушей.

— Что нет? Что, блядь, нет? Ты тупой?!

— Да, — снова почти наугад.

Главное тут — вовсе не осмысленный ответ. Если отец хочет считать его тупым, надо согласиться. Быстрее все закончится. Главное не смысл, главное — уловить настроение. Но в этот раз Андрей был невнимателен. Ошибся. И сильно. Отец просто взбесился.

— Ну если ты тупой, может, тебя пиздить надо?! Хоть так до тебя дойдет?!

— Нет, я…

Но было поздно. Отец совсем потерял человеческое обличье. Он схватил какой-то подвернувшийся под руку бытовой прибор, кажется, это был увлажнитель воздуха, и выдрал оттуда шнур.

— Поворачивайся!

Раньше отец никогда его не бил. Мог заставить отжиматься до утра, зубрить что-то, просто морально уничтожать несколько часов подряд, но не бил. Андрей не посмел ослушаться. Нужно делать, как он говорит, или будет хуже. Отец может убить.