Рагим Эльдар – Его последние дни (страница 32)

В любом случае меня больше занимает другое. С каких пор я стал разговаривать во сне? И не станет ли это предлогом для Розенбаума, чтобы оставить меня тут? Нет, не может быть. Он бы не говорил мне о выписке. Зачем давать мне надежду, чтобы в последний момент обломать? Он ведь не может не знать, что я болтаю во сне.

— А что именно я говорю? — поинтересовался я у Сыча.

— Разное, но в основном это повторяющиеся фразы. — Да почему он опять отводит глаза?

— Какие, если не секрет? — Я спросил это таким вежливым тоном, что даже до идиота дошло бы, что я на самой границе терпения.

— «Почему я должен тебя искать». «Убей его». «Какое же ты чмо». Есть и что-то другое, но это самые членораздельные фразы. Да и повторяющиеся постоянно. Можете за час сна несколько кругов сделать. «Убей его! Убей его!» — и так далее. А потом на плач переключаетесь, потом обратно. Ну и вот.

Сыч умолк. Я поскреб щетину и хмыкнул. Ну, похоже, я перестарался с темпом работы над книгой, это факт. Я знаю, откуда все эти фразы, конечно, и рано или поздно столкнусь с ними. Но, видимо, ожидание боли страшнее самой боли. Хотя и не сказал бы, что это признак сумасшествия. Думаю, это скорее признак здоровой психики.

— Я пойду, если вы не против? — спросил у меня Сыч.

— Я тоже. Есть все равно не могу.

Мы посмотрели на Сержанта. Он так и сидел, уставившись в ложку. Мне пришлось тронуть его за плечо, чтобы привести в себя.

— Да, иду, — кивнул он.

И только сейчас я понял, что Мопса нет за столом. И, похоже, довольно давно. Вспомнить, как он ушел, у меня не получилось. Но неприятное предчувствие возникло.

Тощего на прежнем месте тоже не оказалось, что приятно. Не было никакого желания смотреть на его рожу. Я сдал посуду, подождал, пока санитар убедится в комплектности, получил разрешающий кивок и хотел было пойти в палату, но почему-то решил подождать сотрапезников. Вроде как вместе же из-за стола вставали.

— Вы не переживайте, — сказал мне вдруг Сыч, пока Сержант сдавал посуду. — Дольше, чем необходимо, тут никого не держат.

— Откуда вам знать? — поинтересовался я.

— Да а зачем им, — просто пожал он плечами.

Втроем мы вышли из комнаты досуга и вошли в палату. Я шел третьим, поэтому буквально врезался в спину Сержанта, резко остановившегося в дверях. Я заглянул внутрь палаты, чтобы понять, что именно заставило его замереть.

На моей койке сидел Мопс. Он читал мою книгу. Он как раз закончил страницу и аккуратно отложил ее вправо, на стопку уже прочитанных листов. Посмотрел на меня. Мы втроем замерли, ожидая худшего. Сейчас Мопс скажет, что книга украдена у него, и устроит скандал.

— Я тут имел наглость почитать. Знаете, вам надо что-то делать с лексической бедностью. Либо бороться с ней, либо уж довести до максимума.

Глава 12

Мы с Сычом переглянулись, очевидно, мы оба ожидали от Мопса совсем другой реакции. А вот Сержант принял произошедшее довольно быстро. То ли потому, что общался с Мопсом больше нашего, то ли просто потому, что мог.

Я вспомнил армейскую поговорку, применяемую к ситуациям, вызывающим когнитивный диссонанс либо просто огорчительным. Звучала она так: не бери в голову, бери в рот — сплевывать легче.

— Что вы имеете в виду? — уточнил я у Мопса, понимая, что сейчас собираюсь взять в голову, в отличии от Сержанта, который опять взялся за стул.

— Мало описаний, — спокойно пояснил Мопс. — Хотя не могу сказать, что плохо с образностью. Допускаю, что вы сознательно выхолащиваете все возможные детали, чтобы акцентировать внимание на других аспектах текста. Но в этом случае, на мой взгляд, стоило бы усилить эффект. Например, сделать реальность Андрея более серой, а вот мир Архана раскрасить. Или наоборот. Понимаете?

Я сел на свою койку рядом с Мопсом и посмотрел на него как на пришельца.

— Понимаю… — Я поморщился, забыл про проклятую букву, причиняющую боль.

— Но? — Он выглядел как-то иначе. Собачья дурость в глазах явно уменьшилась. Теперь он скорее стал смешным, добродушным интеллигентом, и прозвище Мопс уже не совсем подходило.

— А вам не кажется, что эту идею… — Я попытался подобрать необидную формулировку, но он меня опередил.

— Украли у меня? — Мопс понимающе и грустно улыбнулся.

Так улыбаются иногда бывшие алкоголики, которых подозревают в чем-то, к чему они не имеют отношения, но могли бы сделать. Мне стало неловко.

— Просто интересно, — не лучшим образом оправдался я.

— Мне уже гораздо лучше, — коротко пояснил Мопс, собирая страницы книги в одну стопку. — Но не факт, что я бы счел вас вором и в острой фазе.

— Почему?

— Ну, я же не все книги считаю украденными у меня.

— Я пытался понять, что общего у книг, которые вы упоминали. Но так и не нашел общий признак. Они слишком разные и по жанру, и по уровню, если можно так сказать, даже по объему.

Мы на секунду отвлеклись на скрип стула. Сержант приступил к процедуре вечернего центрирования. Скоро отбой, торопится.

— Никакого общего признака нет. — Мопс аккуратно положил стопку листов на мою тумбочку и встал с кровати, не забыв поправить примятое одеяло. — И в этом-то суть.

— В отсутствии общего признака? — не понял я.

— В необъяснимости, — вклинился Сыч.

Мы посмотрели на него, и, кажется, одна и та же мысль посетила и меня, и Мопса. Доктор не зря не торопится выписывать пациента. Депрессия, может, и прошла, но, судя по благому виду и способности увидеть необъяснимость во всем, пришло что-то другое. Новая идея фикс?

— Можно и так сказать в данном случае, — согласился Мопс.

Сыч посмотрел на меня с таким возвышенно-благостным видом, что меня едва не передернуло.

— Они мне просто нравятся, — продолжил Мопс. — И я не могу объяснить почему. Поймите правильно. Вот, например, ваша книга, я могу разложить ее на сцены и в каждой конкретной сцене сказать, что работает, а что — нет. Могу проанализировать ее с разных точек зрения, могу буквально на буквы разобрать. И аргументированно сказать, почему она мне не нравится. Я не говорю, что она хорошая или плохая, не уверен, что имею право судить такими категориями…

— Секунду. — Я перебил Мопса. — Я сообразил, что моя книга вам… не нравится. Но что конкретно вас сводит с ума в тех произведениях?

Мопс сел на свою кровать и задумался. Вообще, его речь изменилась. Он перестал тараторить, хотя если говорил больше пары предложений подряд — начинал разгоняться.

— Думаю, что если бы я мог охватить разумом этот феномен, то вряд ли бы оказался в таком печальном положении, но попробую. Здесь есть два важных момента. Первый — неспособность объяснить свою симпатию. Со вторым сложнее.

Мопс прервался, как будто не желая снова разгоняться и тараторить. Сержант в это время прекратил борьбу со стулом, подошел к стене и прислонился к ней спиной. Внимательно посмотрел на расположение кроватей в палате.

— Не знаю, знакомо ли вам такое чувство… — начал Мопс. — Вы смотрите на что-то прекрасное. Что-то удивительное, невероятное…

— Непостижимое, — кивнул Сыч.

— И это тоже, — не стал спорить Мопс. — И это вас подавляет. Что-то прекрасно настолько, что вы себя плохо чувствуете. Такое часто испытывают в Ватикане, например. Вы бывали в Ватикане?

— Нет, — ответили мы с Сычом хором.

— Я был, — сказал вдруг Сержант.

Мы все уставились на него так, будто он признался в том, что он апостол Петр.

— По работе, — смутился Сержант.

— Удивительное место!

Мопс теперь выглядел так же вдохновенно, как и Сыч недавно, а вот Сыч как-то насторожился. Не хочет слушать хвалебные оды католичеству?

— Все вокруг тебя великолепно! Создано величайшими мастерами. Буквально все вокруг — произведение искусства. И это подавляет в какой-то момент. Так уж устроен человек, что мы без остановки сравниваем и оцениваем — это эволюционная необходимость. Иначе бы мы все вымерли. Ну, и оценка довольно простая: опасно или нет, красиво или нет. Я опаснее, чем он, или нет? Я красивее, чем он, или нет? И вот в Ватикане эта привычка может довести до истерики. Всё вокруг красивее, древнее, утонченнее, чем ты. И создано людьми, которые умнее, способнее, успешнее и значительнее, чем ты. Получается, что ты тут самое чмо.

Мы с Сычом слушали, не перебивая, хотя Мопса явно заносило. Других развлечений все равно нет. Сержант тем временем отслоился от стенки, подошел к ближайшей кровати и чуть подвинул ее.

— Но я не могу назвать себя большим знатоком живописи или скульптуры. Не говоря уж об архитектуре. Моих знаний хватает только на то, чтобы понять, что я бы так не смог. Никогда. Это если не богом данный талант, то десятилетия титанического напряжения. Буквально человеческая жизнь, сконцентрированная в одной точке. Десятки лет практики ради одной картины, к примеру. Это подавляет, да, но все-таки понятно, что для меня это недостижимо. С книгами же происходит замыкание.

— В каком смысле?

— Не так-то просто это объяснить. Знаете, мне кажется, что я тоже так могу. Но не всегда, далеко не всегда. Я разбираю текст, анализирую и понимаю — вот до такого я бы не додумался, например, или столько сил потратить на подбор слов — увольте. Или напротив, вот это слабо, я бы мог лучше. Сюжет хромает, я бы мог починить или даже улучшить. Тут все понятно. Но с книгами, которые нравятся мне, — необъяснимо… Я как бы…

Сержант подошел к кровати, на которой сидел Мопс, и стал ее аккуратно двигать. Мопс не стал проявлять недовольства или иным образом возмущаться, просто приподнял ноги. Сыч тоже забрался на свою кровать с ногами, ожидая своей очереди. Очевидно, эта процедура происходила не первый раз и не вызывала ни у кого вопросов. Какой-то удивительный пример общежития. Каждый занимается своими делами, и остальные никак в них не вмешиваются. Хочется человеку кровати двигать — пусть двигает, хочется про книги говорить — говорит. Хорошие ребята, многим на воле стоило бы у них поучиться. Я последовал их примеру и забрался на кровать с ногами.