Рафел Надал – Проклятие семьи Пальмизано (страница 41)

Риччарди посмотрел на Донату и почувствовал гордость за нее. А заодно и за себя – в конце концов, та освоила сестринское дело благодаря ему. Эта мысль посетила его вскоре после смерти Франчески, когда ему нужна была помощь в уходе за тяжелым больным, который не мог себе позволить нанять сиделку. Доктор видел, как Доната на протяжении полутора лет бережно ухаживает за кузиной, и понял: это лучшая кандидатура. Он как ни в чем не бывало поделился своими соображениями с Донатой, и она согласилась, словно всю жизнь этого ждала. За одной работой последовали другие, Доната ночами сидела у постелей больных, ухаживала за ними на дому, делала уколы, а если нужно было срочно помочь в родах, то была и акушеркой. Вскоре пациенты доктора и облагодетельствованные ею крестьяне признали в Донате свою покровительницу и окрестили Ангелом-хранителем. Так же годы спустя испанские республиканцы прозвали Джованну, когда на пути в Пиренеи, убегая от испанской войны, она делала невозможное, чтобы облегчить страдания несчастных беженцев, которые потеряли все, кроме чести.

Доктор Риччарди снова поднял взгляд, посмотрел на Донату и возблагодарил Господа, в которого все никак не мог уверовать, за то чудо, что ему была послана на пути эта женщина. Сейчас он лишь боялся потерять ее. Она заметила, что доктор смотрит на нее, и смущенно отвела глаза, и в этот момент на пороге с криками появилась группа людей, они принесли какого-то тяжелораненого. Доната первой поняла, что происходит, и вышла к ним навстречу. Подойдя, она едва не лишилась чувств. В центре толпы с девочкой на руках стоял Витантонио.

На мгновение посреди всего горя Доната засветилась от радости, ведь каждую ночь, засыпая, она представляла себе эту встречу. И сейчас не могла поверить, что вот он, стоит напротив. Она крепко обняла его взглядом и радостно воскликнула:

– Витантонио!

Витантонио смотрел только на девочку и не видел, как подошла Доната. Он узнал материнский голос в тот же миг, как поднял глаза, чтобы найти кого-то, кто позаботится о несчастном ребенке.

– Мама! – воскликнул он так же, как она за секунду до этого.

Доната хотела расцеловать его. Дотронуться до него. Задать тысячу вопросов. Она хотела знать все подробности о последних нескольких неделях на передовой. Ей необходимо было услышать, как он бросил вызов смерти и победил. Ей требовалось объяснить ему, что судьба ее сына – выжить. Еще она хотела спросить его о Джованне. Однако все это длилось одно мгновение. Несколько часов назад она все бы бросила ради того, чтобы побыть рядом с сыном. Но эта ночь была особенной. Ей показалось, что уже видеть его – подарок. Она снова обняла его взглядом. По щеке покатилась непрошеная слезинка, когда она поняла, что Витантонио взволнован не меньше и тоже плачет. Затем она сглотнула и коротко спросила:

– Что с ней? – Заметив временную повязку на руке, Доната произнесла: – Похоже, кто-то сделал очень хорошую работу в очень плохих условиях.

И в то время как в голове ее по-прежнему роились вопросы, Доната протянула руки, чтобы взять девочку. Мать и сын еще секунду смотрели друг на друга и взглядом успели сказать все, что хотели сказать с момента последнего разговора у хижины Рузвельта в окрестностях Матеры. Затем Доната с девочкой на руках скрылась в глубине помещения, а Витантонио, провожая ее глазами, опустился на пол и возблагодарил Бога. Все злоключения в горах отступили – и холод, и страдания, и страх. Даже кошмары, мучившие, когда ему приходилось кого-то убить, не шли ни в какое сравнение с тем адом, который разверзся перед ним в ту ночь на разбомбленных улицах Бари.

Время от времени мать и Риччарди поднимали голову и опять возвращались к работе с новыми силами, убедившись, что Витантонио и правда сидит на полу у входа в медпункт. Они вышли к нему через пару часов, когда уже как будто светало. Над другим концом порта солнце, должно быть, взошло уже некоторое время назад, но над старым городом небо было закрыто дымом от еще горевших кораблей.

– Хочешь, иди поспи немного дома, а я закончу здесь и подойду? – спросила мать.

– Там могут быть еще люди под завалами, – ответил Витантонио. – Я должен вернуться к собору.

Когда рассвело, все трое еще работали, стараясь восполнить нехватку рабочих рук в медпункте, также они помогли организовать подобные импровизированные больницы в некоторых церквях. Это была война, о гражданском населении никто не думал, военные их бросили, и они должны были сами о себе позаботиться. Доната, Риччарди и Витантонио не прервали работу и в обед; вечером они по-прежнему были на месте, помогая раненым. Около шести передохнули – уже почти двадцать четыре часа они работали без перерыва. В это время в Бари все так же царила паника. Вокзал был забит людьми, пытавшимися уехать из города, кто не смог влезть в прямой поезд до Фоджи, пытался втиснуться в состав, курсирующий по побережью от Бари до Барлетты.

Они поднялись в квартиру Донаты, чудом уцелевшую среди разрушенных домов на улице Санта-Кьяра. Прошло почти пять месяцев, и наконец мать и сын были одни, но они ни слова не сказали ни о партизанах, ни о вылазках за линию фронта. Они сели у края стола, и Витантонио, плача, рассказал о том, что ему довелось увидеть в ту ночь на улицах Бари. Доната смотрела на него и молча торжествовала: для нее каждый день, прожитый Витантонио, был огромной победой.

Секретное совещание

В десять часов вечера Доната уже возвращалась на работу в медпункт. Немногим позже, около полуночи, Витантонио пришел в казарму, которую Англичанину удалось подыскать недалеко от аэропорта. Товарищи бросились к нему, все хотели узнать из первых рук, что происходило в Бари последние двадцать четыре часа. Витантонио прошел сразу в свой угол и растянулся на тюфяке, служившем ему постелью. Он до смерти устал, было не до разговоров. Так что он изложил свои впечатления так кратко, как только смог:

– Нам задали по первое число. Бари – это ад.

Затем он отвернулся и уснул.

Проснувшись, Витантонио увидел Рузвельта. Пастух из Мурджи сидел на полу казармы, прислонившись спиной к стене, и смотрел на него. Из другой комнаты доносились крики Кларка и лейтенанта Донована. Казалось, американец нервничал, а Англичанин спорил с ним и сердился. Рузвельт приложил палец к губам, и Витантонио подполз к нему.

– Что они говорят? – прошептал он.

– Американец приехал с секретного совещания в Битонто. Там собирались все важные птицы союзников с юга Италии. Оказывается, во время бомбардировки взорвался американский корабль, у которого в трюме было две тысячи снарядов, начиненных ипритом, «Джон Харви». Вода в порту вся заражена, а дым рассеялся по городу. В ближайшие дни умрет много людей.

– Мама! Она там! Я должен вернуться в Бари, – воскликнул Витантонио, вскочив и бросившись было в соседнюю комнату.

Рузвельт остановил его:

– Это не все. Американцы решили ничего не говорить ни местным властям, ни даже местному командованию союзников. Не хотят, чтобы немцы узнали, что они сосредоточили в Европе химическое оружие.

Витантонио в ярости влетел в соседнюю комнату, бросился прямо к Кларку и угрожающе занес кулак. Тот никогда ему не нравился, и Витантонио не понимал, почему его отряд должен помогать специалисту по химическому оружию. А теперь окончательно убедился, что все это было большой ошибкой.

– Вы что, хотите все скрыть?! Вы с ума сошли! У вас нет сердца!

Кларк удивленно посмотрел на него и в ужасе повернулся к Англичанину, словно требуя объяснений. С самого начала он думал, что никто из итальянцев в отряде не говорит по-английски (про Рузвельта ему не рассказывали). Сам Рузвельт тоже решил ничего не говорить американцу о своем прошлом, поскольку тот ему не нравился. В первый день знакомства он было обрадовался, особенно когда узнал, что Кларк родился в Итальянском Гарлеме, и уже собирался обнять его, когда услышал, что тот вырос в квартале между Плезант-авеню и Сто восемнадцатой улицей, – тут Рузвельт застыл на месте. Это было первое место, куда он отправился в Нью-Йорке, когда у него еще не было работы, и откуда его бесцеремонно выставили. Урожденные итальянцы нарушили священный долг помогать вновь прибывшим. И Рузвельт понял: ни от кого из тех, кто вырос на пересечении Плезант и Сто восемнадцатой, нельзя ждать ничего хорошего.

Кларк испуганно смотрел то на Англичанина, то на Витантонио, ожидая, что они скажут. Он жаждал услышать, что они понимают всю серьезность ситуации и осознают необходимость вести себя как ни в чем не бывало. Но оба молчали.

– Немцы ни в коем случае не должны знать, что у нас есть химическое оружие в Европе. Это военная тайна. Если вы хоть заикнетесь об этом, прощайтесь с жизнью! – пригрозил он в панике.

– Сукин сын! – воскликнул Витантонио, обрушивая на американца кулак, отчего тот полетел на пол.

– Ты ничего не понимаешь! Весь ход войны зависит от того, чтобы немцы не узнали о наших маневрах, – закричал Кларк с пола.

– Это ты ничего не понимаешь! Жители Бари – люди, такие же, как ты и я. Я был там и видел сотни погибших. Если мы не предупредим их немедленно, умрут тысячи! Там моя мать…

– Ты никуда не пойдешь. Я тебя до сих пор не застрелил только потому, что однажды ты спас мне жизнь, но теперь мы квиты. Так что стоять – или ты покойник.