Рафел Надал – Проклятие семьи Пальмизано (страница 38)
Горы кишели немцами. Партизаны бегом бросились вглубь леса и перешли на быстрый шаг, лишь почувствовав себя в безопасности. Но не прошло и получаса, как они снова услышали голоса и снова побежали в чащу. Кларк отстал, а увидев приближающийся немецкий патруль, словно окаменел.
Витантонио заметил панику американца и вернулся на несколько шагов – как раз когда немцы крикнули тому
–
Кларка, заложившего руки за голову, подталкивали в сторону дома. Американец дрожал и, казалось, был готов вот-вот потерять сознание. Витантонио следовал за ним на некотором расстоянии, пока немцы не остановились перекурить. Тогда он прицелился в закуривающего и уложил его выстрелом в спину. Другой растерялся и не сразу отреагировал. Когда немец наконец схватился за оружие, Витантонио снова выстрелил, попав ему прямо в голову. Затем выскочил, подбежал к Кларку и за руку поволок в горы; там они встретили Примо Карнеру и Учителя, которые спускались на их поиски.
Друзья изменили маршрут. Углубившись в горы, они удалились от немецких патрулей, наводнивших окрестности Боско-Мартезе, и вернулись в Майеллу на четыре дня позже, чем предполагали. Они обнаружили, что к лагерю присоединились сотни дезертиров из итальянской армии и десятки англичан, американцев, новозеландцев и хорватов из лагерей военнопленных, брошенных после подписания перемирия. Также на месте их ждали новые приказы.
– Мы должны отвести американца в Бари. Надо успеть до тридцатого ноября, – сообщил Англичанин своим людям. – Выступаем завтра же.
Утром разразилась гроза, дороги размыло, и друзья на весь день задержались в лагере. На следующий день дождь не утих, и Витантонио был в отчаянии. Теперь, узнав, что путь их лежит в Бари, он надеялся улучить момент и разыскать там Донату, которую не видел с того дня, как узнал, что она его мать.
На третий день к полудню показалось, что небо проясняется. Витантонио стоял на краю лагеря, прислонившись к стволу гигантского дуба и устремив невидящий взгляд на долину, пытаясь представить себе Фоджу, Гаргано и – еще дальше, за горизонтом, – Бари. Он услышал, что кто-то обращается к нему:
– Скучаешь?
Витантонио обернулся и увидел наблюдавшего за ним командира бригады «Майелла».
– Не знаю, правильное ли это слово. Я ушел из дома больше трех лет назад и думал, что уже привык. Но остались неоконченные разговоры… Непросто родиться заново, – ответил он.
Собеседник протянул руку:
– Этторе Тройло.
– Витантонио Конвер… Вернее, Витантонио Пальмизано.
– Ты забыл, как тебя зовут?
– Это долгая история…
Когда он закончил рассказ, небо снова затянуло. Молния осветила ближайшие горы, словно подожгла их.
– Страшно, – сказал Витантонио; он смотрел теперь не на долину, а на Майеллу.
Вдалеке между горными вершинами среди туч показался небольшой просвет. То был крохотный лоскуток голубого неба, по контрасту с которым вновь надвигавшаяся гроза казалась еще темнее. Панорама была тревожной – Витантонио еще никогда не видел такого черного неба. Вдруг стало темно, как ночью. Новая молния очертила самые дальние хребты, и почти сразу же еще одна, ближе, осветила их самих. Витантонио успел заметить, как на лице Этторе слегка дрогнула жилка, раскат грома застал его врасплох.
– Если бы не просвет голубого неба и не вон те солнечные лучи, по сравнению с которыми тучи выглядят еще чернее, это был бы обычный ненастный вечер. Но из-за этого просвета, говорящего, что где-то вдали небо ясное, надвигающаяся буря кажется еще ужаснее, – произнес командир.
– Я бы никогда так не подумал.
Витантонио снова посмотрел на грозовые облака и решил, что командир партизан прав. Когда гроза подошла, она уже не страшна, она накрывает тебя, но ты не видишь ее и не имеешь о ней четкого представления, а когда издалека смотришь, как буря угрожающе, всей массой надвигается, она пугает и от страха сводит живот.
Он подумал, что, быть может, именно этот просвет, надежда, что наступит более благодатное и мирное время, держит его в необычном напряжении – впервые за долгие три года изгнанничества в Матере. С тех пор как он твердо уверовал, что скоро для Италии наступят лучшие времена, он больше скучал по матери и Джованне и гораздо больше боялся за них.
Беседу прервал Англичанин.
– Постарайся выспаться, – приказал он Витантонио, пожав руку командиру партизан. – Завтра на рассвете выступаем при любой погоде.
Они вышли из лагеря затемно; ночь была пронзительно холодной и звездной. Проводниками служили несколько партизан – уроженцев местных гор, которые помогли без приключений спуститься по тайным и довольно удобным тропам. Через двенадцать часов, уже к вечеру, взорам Витантонио и его спутников открылась река Сангро.
– Подождем, пока стемнеет и за вами придут, чтобы переправить на ту сторону, – сообщил им глава партизан-проводников.
Прибывшие ночью перевозчики принесли хорошие вести:
– Англичане на том берегу реки.
Часть пятая. Бомбардировка Бари
Барное зеркало
2 декабря 1943 года, когда они прибыли в Бари, Витантонио не узнал город. В ту зиму военные автомобили наводнили дороги, группы солдат сновали туда и сюда как будто без очевидной цели, особенно по улицам, ведущим в Борго Антико и Новый порт. Витантонио вышел с вокзала и пешком пошел по Корсо-Италия вдоль железнодорожных путей, затем зашагал по улицам Мадоннеллы. Ему не терпелось скорее начать разыскивать мать и доктора Риччарди по всем гражданским больницам и военным госпиталям, куда их могли направить, но сначала необходимо было просто пройтись по улицам куда глаза глядят, чтобы вновь почувствовать биение города.
Он ощутил дующий в лицо морской ветер и понял, что вышел на Лунгомаре, как раз напротив «Альберго-делле-Нацьони». Там он впервые увидел портовые краны, словно застигнутые врасплох в разгаре бешеной работы. Он с трудом узнавал в этом бурлящем городе мирные и сонные улицы его последнего года учебы. Прежде чем отправиться дальше, он решил зайти в гостиницу и пропустить стаканчик.
Витантонио не привык пить и почувствовал, что алкоголь жжет ему внутренности. Он смущенно закашлялся и тут же выпрямился, пытаясь совладать с собой. Подняв взгляд к большому зеркалу, висевшему в зале, он увидел в нем отражение судна, что входило в Новый порт, к восточному причалу; если бы у Витантонио был с собой полевой бинокль, он разглядел бы, что это «Джон Харви», американский транспорт. Он вспомнил, как впервые увидел корабли, сидя спиной к морю и глядя в огромное зеркало в баре «Альберго делле Нацьони», когда поссорился с дядей Анджело. В тот далекий день ему казалось, что нет зрелища более мирного, чем прибытие корабля в порт после морского путешествия, полного опасностей. С тех пор будто минуло тысячелетие.
Он заплатил, намереваясь вернуться на Лунгомаре, подойти к молу и вблизи посмотреть, как судно будет причаливать. Покидая бар, он бросил последний взгляд в зеркало, желая понять, где в точности находится корабль и сколько у него самого времени, чтобы дойти до порта, и ошеломленно замер. В зеркале, которое раньше целиком занимал «Джон Харви», появилась знакомая фигура – его кузен Франко, он выходил из автомобиля, остановившегося ровно напротив отеля, на другой стороне Лунгомаре. Витантонио напрягся, буравя зеркало взглядом. Он увидел, как Франко прощается с водителем, одетым в форму итальянской армии, и удаляется по направлению к Виа-Данте. Витантонио, пораженный, что этот убийца безнаказанно расхаживает по городу, закусил губу и сжал кулаки от злости. Он делил с ним детские и юношеские годы, не задаваясь вопросом, почему терпит очевидную склонность кузена ко злу. Сейчас он ненавидел его всей душой и проклинал себя за то, что столько раз прощал его.
Часом раньше, когда он только вышел с вокзала и шел по новым кварталам, город хотя и бурлил от кипучей деятельности военных, но в то же время казался безопасным. Союзники отнеслись к Бари достаточно уважительно, сделав его своим основным портом снабжения на Адриатике, а восстание женщин из Борго-Антико помешало немцам взорвать причалы при отступлении. Теперь, с появлением Франко, город больше не казался Витантонио ни мирным, ни безопасным. В Бари шла война, и присутствие кузена вновь пробуждало пережитые кошмары.
Витантонио вышел на улицу и ускорил шаг, решив не терять Франко из виду. Свернув вглубь района, за театром Петруццелли он почти нагнал его. Он прекрасно разглядел узкие сутулые плечи, нервно дергавшиеся, когда они играли в войну во дворе палаццо. Витантонио шел за Франко по пятам по Виа-Кавур, затем по Виа-Пиччини. Увидев, что они выходят на площадь Гарибальди, Витантонио понял, куда тот направляется. Он убавил шаг и с отвращением удостоверился, что Франко входит в подъезд дома, где они вместе жили в последний год учебы, до бегства кузена на войну в Испанию. Дядя Анджело купил эту квартиру, чтобы поселить там сына с одной служанкой, сразу после школьного инцидента с Джокаваццо. Двумя годами позже туда же переехал и Витантонио: бабушка находила абсурдным, что он живет в интернате, в то время как у семьи есть квартира и в ней полно свободного места.