Рафел Надал – Проклятие семьи Пальмизано (страница 32)
– Она уехала медсестрой в Бари. Доктор Риччарди вернулся из ссылки с острова Липари и убедил ее поехать с ним, чтобы помогать в военном госпитале. Она живет в квартире в районе Борго-Антико, недалеко от собора. Перед отъездом она просила передать тебе следующее: «Скажи этому болвану, своему брату, что я тоже ушла на войну».
Вот это да! Витантонио не мог не признать, что мать – храбрая женщина. Он снова обнял Джованну, поднял и закружил, потом поставил на землю, обхватил за талию и расцеловал. Джованна плакала, и он тоже не мог сдержать слез. Вдруг Витантонио вспомнил, что они не одни, и предложил:
– Пойдем на улицу, к реке.
– Ты с ума сошел! – одновременно подскочили Англичанин и Учитель. – Уже неделю немцы патрулируют все подходы к городу.
Джованна только сейчас заметила их и от неожиданности испугалась:
– Кто это?
– Друзья по заточению, – успокоил ее Витантонио. Затем он обратился к товарищам: – Сейчас мы никого не встретим. Патрули не любят спускаться к реке, они боятся крестьян и крутых обрывов.
– Не смейся. Тебе нельзя рисковать. Не сегодня!
– Вечером я вернусь.
– Не отпускай его! – взмолился Учитель, обращаясь к Англичанину.
–
По голосу Джованна узнала дедушку ‘Ндзиньялета и подбежала обнять его. Она всегда любила сурового старика, денно и нощно готового поносить немцев и фашистов.
– Что он говорит? – заволновался Англичанин, впадавший в отчаяние, когда Витантонио и дедушка переходили на местный диалект.
– «Куда заглядывает солнце, туда не заглядывает врач!» – перевел Рузвельт. – Что означает следующее: этому молодому человеку, влюбленному в свою сестрицу, не помешает немного развеяться.
– Дурак! – шутливо огрызнулся Витантонио, подталкивая Джованну к лестнице.
– Не понимаю, как она еще с тобой разговаривает! – подхватил Учитель. – Такая красавица и такой страшила и грубиян, как ты, не могли родиться у одной матери.
– Это его сестра? – спросил Англичанин, окончательно сбитый с толку. До сих пор, наблюдая взаимные проявления чувств парочки, он был уверен, что перед ним влюбленные. – Страна дегенератов! – воскликнул он, негодуя.
Джованна и Витантонио с любопытством переглянулись и, смеясь, стали подниматься наверх. Молодые люди только сейчас поняли, что увиделись впервые с тех пор, как оба узнали, что они не брат и сестра.
–
Рузвельт поспешил перевести:
– Он говорит, что в итоге все женятся – и красавцы, и уроды.
У заводи
Витантонио был прав: в этот час они никого не встретили. Местные крестьяне, как всегда, вышли затемно, чтобы прийти на свои наделы с первыми лучами солнца, а карабинеры еще спали. Небо было прозрачное, но солнце, встававшее из-за Мурджи, предвещало еще один душный день, если только не подует ветерок с моря. Лето в тот год казалось бесконечным. Они спустились в овраг по самой крутой тропке на правом склоне, и когда до дорожки, бежавшей вдоль ручейка, оставался буквально один шаг, Витантонио почувствовал что-то странное и застыл на месте. Он не стал дожидаться, пока выяснится, что именно его насторожило, просто что-то было не так. Молниеносным движением он схватил Джованну за талию, дернул назад, притянул к себе и зажал ей рот рукой. Через секунду послышались голоса.
– Немцы. Тихо, – прошептал он ей на ухо.
Вжавшись в отвесную скалу, они увидели немецкий патруль, шедший вдоль русла на дне оврага; немцы остановились как раз напротив тропинки, с которой секунду назад должны были сойти Витантонио и Джованна. Оба затаили дыхание. Паника парализовала их. Растительность в овраге была скудной, кроме скал, за которыми они укрылись, прятаться было больше негде. Немцы о чем-то поспорили, затем продолжили свой путь по руслу на север и скрылись за кустами ежевики. Джованна без сил откинулась назад, на Витантонио, она слышала его частое дыхание у себя над ухом. Они постояли немного, потом Джованна обернулась. Их губы едва не встретились. Наконец Джованна произнесла:
– Я рада, что мы не брат с сестрой.
Витантонио всмотрелся в изумрудные глаза, которые завораживали его с самого детства, и затрепетал. Он осторожно прикусил ее губы, словно пробуя их на вкус. Затем все ускорилось. Его правая рука, лежавшая на животе Джованны, решительно скользнула ниже, он повернул девушку к себе и поцеловал со всей страстью, копившейся с того дня, когда он лежал больной, а она появилась на пороге в цветастом платье и черешневых сережках.
Взявшись за руки, они спустились к ручейку на дне оврага и пошли вдоль него на юг, время от времени переглядываясь и смеясь, словно впервые встретились.
Они шли среди крапивы и ежевики. Ниже по течению растительность стала более разнообразной, тимьян, розмарин и дикие розы спускались по склонам оврага к самой воде, смешиваясь с сарсапарелем, мальвами и лавандой, тут же росли мастиковые кусты и зизифус, изредка встречались кусты тамариска – свидетельство близости Тарентского залива. Кусты ежевики были тяжелы от ягод. Витантонио нарвал горсть и клал их в рот по одной, ягоды были спелые и очень сладкие. Больше часа шли они вдоль русла по направлению к Монтескальозо, дойдя же до заводи Юро, растянулись на траве в тени зарослей тростника и камыша. Увидев блестящие зеленые глаза Джованны, Витантонио снова поцеловал ее, и они забыли обо всем на свете.
Час незаметно летел за часом; они лежали, укрытые свежей травой, какая бывает вблизи водоемов. Окрестности заводи были параллельным миром, далеким от войны и человеческих страданий. Сдержанное пение цикад мешалось с оживленным стрекотом кузнечиков и жужжанием пчел, ос, жуков.
Они не знали, сколько времени провели в объятиях друг друга. Воздух меж тем наполнился разноцветными стрекозами и яркими бабочками, которые порхали тут и там, словно любопытствуя, и наконец осторожно садились на чертополох, на клевер, на тимьян, казалось выбирая растения, подходящие им по цвету. Два больших махаона с черно-желтыми полосками на крыльях дважды облетели кустик фенхеля и скрылись, пролетев над обнаженной Джованной. Витантонио смотрел на нее, словно пытаясь запомнить. Он лежал на боку, подперев голову левой рукой, а правой медленно перебирал волосы Джованны, гладил ее грудь. В животе у него тоже порхали бабочки.
– Джуаннин, – вырвалось у него словно вздох.
– Джуаннин? Никто меня так не называл с того лета, когда тетя поссорилась с бабушкой из-за твоей конфирмации.
Они снова с любопытством разглядывали друг друга, касались губ, глаз, шеи; целуя их, будто пытались запомнить друг друга на ощупь, сохранить в памяти вкус и запах на случай новой разлуки. Страсть опять вспыхнула в них неудержимо, грубо… Затем, в минуту отдыха, он, лежа на спине, спросил:
– Ты рассердилась и уехала, потому что мать не сказала нам правду?
Она привстала, чтобы видеть его лицо, и подперла щеку рукой.
– Как я могла на нее сердиться? Ты понимаешь, чем она рисковала, чтобы спасти тебя?
– Тогда почему ты уехала?
– Чтобы молчать, чтобы сохранить тайну. Я знала, что не смогу скрывать от тебя правду, если останусь. Я уехала, чтобы не разрушить заговор, который тетя наложила на проклятие Пальмизано.
Он еще раз поцеловал ее в губы и сказал:
– Пойдем! Я волнуюсь из-за патруля, который мы видели утром. В последнее время немцы стали очень нервными.
– О чем вы говорили, когда я пришла в пещеру? У вас есть тайник с оружием?
– Союзники приближаются к Матере, и мы думаем, как им помочь. Мы давно уже готовимся сражаться за освобождение Италии.
– Мне казалось, тебе плевать на войну и ты веришь только в себя и свою семью, – сказала Джованна. В ее голосе слышалась гордость.
– Если я не верю в твоих партийных друзей и ни в одну из тех групп, что борются против Муссолини, это не значит, что я не испытываю к фашистам и к немцам такой же ненависти, как и вы, а может, и больше. Те и другие унизили нас и навлекли на Италию большие бедствия.
– Будь осторожен. Я не могу потерять тебя сейчас, – с тревогой ответила она.
– Без дуче освобождение Италии – дело трех-четырех недель.
– Всегда так говорят: пара дней, а потом войны затягиваются и становятся все более и более жестокими и кровопролитными. Я видела ад в Каталонии, когда итальянские самолеты бомбили колонны республиканских беженцев, идущие к границе, я думала тогда, что не увижу ничего страшнее, потому что еще не видела французских лагерей для беженцев. Потом пришли немцы, и я узнала об извращенной жестокости СС. Для них издевательства – часть системы, обычное дело, еще один вид оружия. Кто знает, что ждет нас теперь…
Он подал ей руку и помог подняться. Они пошли обратно вдоль русла, сквозь заросли, достававшие почти до пояса. Витантонио сорвал пучок травяных колосьев и бросил их Джованне в спину. Пара колосков прилипла к блузке.
– Видишь, у тебя два воздыхателя, – рассмеялся он.
Джованна скорчила комичную рожицу, но тут же снова посерьезнела. Она взяла его за руку и остановилась.
– Что же нам теперь делать? Что я скажу Сальваторе? – спросила она, глядя Витантонио в глаза.
– Я не знаю. Все это так странно, – ответил тот в растерянности. Вопрос застал его врасплох. – Мы вместе росли. Можем ли мы вот так вдруг перестать быть братом и сестрой?