Рафаэль Лафферти – Дни, полные любви и смерти. Лучшее (страница 44)

– Не может быть, – охнул Штайнлезер. – Недостающие звенья. Нет, это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Я в это не верю. Возможно, поверил бы, если бы рядом лежали кости мастодонта.

– Минуточку, – сказал Антерос и заработал киркой. – Древние бестии так странно пахли! Слон, например, так не пахнет. Эти древние кости все еще воняют. Шестая грудная кость? Да, она. Не знаю, где остальной скелет. Возможно, кто-то грыз кость, лежа на этом месте. Девять ударов киркой, а потом осторожно…

Девять ударов киркой, а потом, осторожно орудуя мастерком, Антерос высвободил из земли древнюю кость со следами зубов.

– Все верно, – почти зло произнес Говард, – шестая грудная кость мастодонта.

Роберт подтвердил, что либо пятая, либо шестая. На первый взгляд трудно сказать точнее.

– Антерос, хватит копать, – распорядился Штайнлезер. – Мне нужно описать находки, сделать фотографии и провести кое-какие замеры.

Терренс Бёрдок и Магдалина Мобли работали у основания эолового столба, там, где начинались желобки, которые шли затем по всей его длине, похожие на колонку породы.

– А может, позовем Антероса и посмотрим, что он за минуту найдет, – предложил Терренс.

– Ах, этот! Да он просто выкопает что-нибудь свое.

– В смысле – что-нибудь свое? Никто не мог ничего внедрить в этот песчаник. Он очень твердый.

– Вот этот кусок кремня еще тверже, – сказала Магдалина. – Кажется, он мне знаком. Давай его пропустим. Я все равно догадываюсь, что написано на камне.

– Написано? О чем ты? Хотя да… здесь какие-то знаки! Крупный, грубо обтесанный камень. Интересно, кто эти знаки вырезал?

– Такой же твердолобый идиот, как этот кремень. Ладно, давай извлечем эту штуковину. Антерос! Достань каменюгу. Но только не разбей его и не обрушь всю колонну. Антерос сделает все как надо. Он это умеет.

– Откуда тебе это знать, Магдалина? Ведь ты не видела его до вчерашнего вечера и вряд ли что-то о нем слышала.

– И что с того? Просто я знаю, что будет дальше: опять то же самое.

Антерос достал камень, не разбив его и не обрушив всю колонну. Проковыряв ломиком щель, заложил три динамитные шашки и детонатор, потом, стоя почти прямо над шашками, коснулся проводами клемм аккумулятора. Прозвучал оглушительный взрыв. Казалось, рухнуло само небо, распавшись на большие глыбы. Когда-то древние удивлялись, почему с неба падают камни только темного цвета, а не голубые или прозрачные. Ответ прост: это падают куски ночного неба, даже если приземляются они днем. Просто они летят к земле очень долго. Взрыв, устроенный Антеросом, раскрошил твердь ночного неба, хоть и стоял день. И камни, упавшие на землю, были темнее пород в эоловом столбе.

Но на самом деле не такой уж и сильный был взрыв. Столб неуверенно покачался из стороны в сторону и занял вертикальное положение. И блок кремня стал виден как на ладони.

– Из такого куска вышла бы тысяча наконечников, – восхищенно произнес Терренс. – Этот блок кремня – целое состояние для первобытного человека.

– У меня было несколько таких состояний, – отрешенно заметил Антерос. – Этот я приберег для особой цели.

Все собрались вокруг камня.

– Ничего себе! – ахнула Этил, рассматривая находку.

– Что ж он никак не отвяжется! – зло пробормотала Магдалина. – И плевать, что богатый. В канаве под забором легко подцепить кого-нибудь получше.

– О чем щебечут женщины? – поинтересовался Терренс. – Смотрите, символы на камне совсем как настоящие. Очень похожи на ацтекские. Штайнлезер, как думаешь?

– Скорее, на науатль-таноанские. Этот язык – двоюродный брат ацтекского. Или правильнее сказать «кузен»?

– Называй как хочешь, только прочитай, что здесь написано.

– Попытаюсь. Дайте мне пару часов, и я соображу, как истолковать большинство символов. Но не рассчитывайте на связный перевод. До сих пор переводы с науатль-таноанского больше походили на бред.

– Только учти, Терренс, – ехидно заметила Магдалина, – Штайнлезер медленно соображает. А кое-какие знаки не понимает вообще.

Штайнлезер угрюмо промолчал. Интересно, откуда эти темно-багровые царапины на его лице? Уж больно напоминают следы от ногтей!

За утро они перелопатили кучу камня и щебня, сделали множество снимков и составили пространные описания. Разделились на две группы: одна продолжала разрабатывать курган, другая исследовала канавку столба. По-настоящему удивительных открытий больше не было; никаких идеальной формы горшков эпохи протоплано; да и откуда им взяться? Никаких предсказанных наконечников позднего фолсома, да еще в идеальном состоянии; только наконечники поломанные и непредсказуемые. Никаких костей мастодонта, зато попадались кости гигантского палеобизона, ужасного волка[90], койота и человека. Некоторые находки все же казались немного странными, но не такими сомнительными, как полный комплект черепков горшка, три наконечника и кость мастодонта, откопанные Антеросом ранним утром. Новые находки выглядели вполне достоверно, ровно в той степени, в какой ожидалось, вот только их было очень много, и это настораживало.

Антерос действительно показал себя превосходным землекопом. Он разгребал песок, выворачивал камни и ничего не упускал из виду. А в полдень исчез, и его не было целый час.

Потом он выехал на новеньком блестящем универсале из зарослей оврага, где трудно было даже предположить наличие дороги. Оказывается, он ездил в город и привез разные мясные закуски, сыры, приправы, выпечку, пару ящиков холодного пива и сколько-то виски «Сигрем».

– Я думал, ты бедняк, – с укором заметил Терренс.

– Я говорил, что я богатый бедный старик. У меня девять тысяч акров лугов и пастбищ, три тысячи голов скота, значительные посевы люцерны, клевера, кукурузы…

– Да хватит уже! – не выдержала Магдалина.

– Ну и много всякого другого, – угрюмо закруглился Антерос.

Они поели, отдохнули и вернулись к работе. Магдалина копала быстро, не отвлекаясь, – так же, как и Антерос. Молодая, крепкая, с легким загаром, не сказать что красивая (в отличие от Этил), она могла заполучить любого мужчину в любое время (а вот Этил не могла). Такая была Магдалина – грубоватая, часто небрежная, иногда серьезная. Заводная пружина экспедиции, натянутая тетива.

– Антерос! – крикнула она на закате.

– Черепаха? – спросил он. – В реке под валуном, выступающим из воды там, где течение поворачивает вспять? Упитанная и довольная, никому не причиняет вреда, разве что когда оголодает или потехи ради. Неужели ты хочешь, чтобы я поймал ее?

– Хочу! В ней добрых восемнадцать фунтов веса, она недурно упитана. Как раз то что надо. В восьмидесяти ярдах отсюда, там, где берег обрывается в Грин-Ривер, под низким выступом сланца, похожего на шифер, на глубине два фута…

– Я знаю. Поймаю ее для тебя. Я сам толстая черепаха. Я сам Грин-Ривер. – И он ушел ловить черепаху.

– Опять эта его дурацкая лирика! – сплюнула Магдалина.

Антерос принес толстую черепаху. На глаз она тянула фунтов на двадцать пять; но раз Магдалина сказала восемнадцать – значит восемнадцать.

– Этил, приступай к готовке, – велела Магдалина, простая студентка, попавшая на раскопки чисто случайно. С какой стати она командует дипломированными археологами? Ну разве что по праву рождения.

– Никогда не готовила черепаху, – развела руками Этил.

– Антерос поможет.

– Как я люблю вечерний запах свежих раскопок! – барботировал Терренс Бёрдок; они сидели вокруг костра с полными желудками черепашьего мяса, пива и виски и наслаждались собственной мудростью. – О возрасте пласта можно догадаться по одному только тембру его запаха, я считаю.

– Тембру запаха? Интересно, чего ты нанюхался? – фыркнула Магдалина.

Но в запахе раскопок и правда есть нечто такое, что навевает мысли о далеком прошлом: что-то очень свежее и прохладное, но с легким оттенком плесени, мускусное, с душком старой стоялой воды и спрессованной смерти. Расслоившееся время.

– Если знаешь, какая эпоха вскрыта, тогда проще, – заметил Говард. – А здесь аномалия. Иногда начинаешь думать, что эоловый столб моложе кургана. Столб не может быть таким молодым, чтобы включать камень с надписями, но камень-то вот он!

– Вся археология состоит из аномалий, – заявил Терренс. – Просто они переставлены таким образом, чтобы укладываться в какую-нибудь за уши притянутую схему. Иначе никакой системы и не было бы.

– Любая наука сложена из таких переставленных аномалий, – добавил Роберт. – Говард, ты разгадал символы на камне?

– Да. И на удивление полно. Чарльз Огаст, конечно, перепроверит, когда вернемся в университет, и вынесет окончательный вердикт. Эта надпись – своего рода заявление, но не королевское, не племенное, не военное и не охотничье. И вообще, оно не подходит ни под какую категорию. Его можно классифицировать как не имеющее категории… или очень личное. Перевод, конечно, шероховат…

– Наподобие камня, – подсказала Магдалина.

– Пожалуйста, начинай, – взмолилась Этил.

– Хорошо. «Ты – приволье диких свиней в щавеле и великодушие барсука. Ты – переливы змеиной кожи и парящий полет грифов. Ты – страстность мескитовых кустов, зажженных ударом молнии. Ты – безмятежность жаб».

– Надо признать, у автора есть стиль, – заметила Этил. – Твои любовные письма, Терренс, явно проигрывали в остроумии.

– И все же, Штайнлезер, на что это похоже? – спросил Терренс. – Нужно попробовать отнести это к какой-то категории.