Рафаэль Лафферти – Дни, полные любви и смерти. Лучшее (страница 46)

– Это займет несколько часов. Прежде я не встречал ничего похожего. А ты, Терренс, что ты о нем думаешь?

– А что, по-твоему, я могу думать? Камень гораздо моложе найденного вчера, а уже тот был совершенно невозможен! Первым признаваться в безумии я не собираюсь.

Говард взялся изучать камень с надписями. За два часа до заката ему принесли еще один – серый стеатитовый блок, найденный в более высоком слое. Знаки, покрывающие его, отличались от тех, что были на утреннем куске сланца.

В другом месте дела тоже спорились. Древний рыбный дух возник снова. Серии находок, невозможно идеальные, появлялись из земли чересчур упорядоченно.

– Роберт! – крикнула на закате Магдалина стоящему у подножия холма Роберту Дерби. – На высоком лугу у реки, в четырех сотнях ярдов ниже по течению, сразу за старым ограждением…

– …есть барсучья нора. Это я от тебя, Магдалина, заразился – вижу то, чего нельзя видеть. Если я возьму ружье и прогуляюсь по берегу, барсук высунет голову как раз в тот момент, когда я буду у норы, а я подойду к ней с подветренной стороны. Пуля попадет ему прямо между глаз. Это большой барсук, фунтов на пятьдесят.

– На тридцать, Роберт. Принеси его! Наконец-то ты начал понимать.

– Магдалина, барсучье мясо не очень вкусное. Его обычно не едят.

– Имеет право обреченная на смерть девушка поесть в последний раз то, что пожелает? Ступай, Роберт.

И Роберт ушел. Выстрел малокалиберного карабина был на таком расстоянии едва слышен. Вскоре Роберт принес мертвого барсука.

– Приготовь его, Этил, – приказала Магдалина.

– Конечно. Правда, я не знаю, как его готовить, но Антерос поможет.

Антероса поблизости не оказалось. Роберт отыскал его на холме: понурив плечи, старик сидел в лучах заходящего солнца и беззвучно рыдал. Его лицо казалось высеченным из матовой пемзы. Но он вернулся в лагерь и помог Этил приготовить барсука.

– Если первый из найденных сегодня камней тебя напугал, Терренс, то от второго у тебя волосы встанут дыбом, – сообщил Говард Штайнлезер. – Я не шучу. Эти камни слишком молоды, чтобы быть частью столба. Они – надругательство над здравым смыслом! Последнему камню от силы двести лет, а над ним – тысячелетний слой. О каком историческом периоде речь?

Они поели невкусное мясо барсука, запивая второсортным виски Антероса, который, впрочем, не подозревал о его второсортности. Мускусность теперь была не только вокруг, но и внутри них. Иногда костер зло плевался маленькими вспышками, и тогда свет разгонял темноту вверху. В свете одной из таких вспышек Терренс опять увидел на вершине столба темный камень. Он видел это навершие сегодня днем. Но позже, когда отдыхал в тени, его не было. Он даже забрался на столб, чтобы удостовериться: никакого навершия.

– Говард, нужно начать со второй главы, потом перейти к третьей, – сказала Этил. – Так будет логичнее.

– Хорошо. Ну, вторая глава – первый же камень, на который мы сегодня наткнулись, причем самого низкого залегания, – написана языком, никогда еще не представленным на письме. Однако читать его несложно; даже Терренс догадался, что это такое, и ужаснулся. На камне высечен анадарко-кэддоанский язык для рук – язык жестов равнинных индейцев, и здесь он представлен в виде формализованных пиктограмм. Язык сравнительно молодой, ему не больше трехсот лет. В первый приход испанцев он еще находился в зачаточном состоянии, но к первому приходу французов уже сформировался. Бурное развитие в течение одного века примечательно само по себе. Этот камень должен быть младше, чем место его залегания, но он точно залегал именно там, никаких сомнений.

– Начинай читать, Говард, – попросил Роберт Дерби.

В тот вечер он один чувствовал себя превосходно, все остальные сидели с мрачными лицами.

– «У меня триста лошадей. – Штайнлезер читал камень по памяти. – Мои земли раскинулись широко. Чтобы достичь их границ на севере, востоке и юге, нужно ехать верхом два дня; чтобы на западе – один день. Все это я дарю тебе. Мой голос взлетает, как огонь по высоким деревьям, как стремящиеся в небо желтые сосны. Мой крик – это вой сбивающихся в стаю волков, громогласный рык льва, предсмертный рев раненого теленка. Не убивай себя снова! Ты – утренняя росинка на ядовитом остролодочнике. Ты – быстрые крылья ночного ястреба. Ты – изящная лапка скунса. Ты – сок сквашенной тыквы. Почему ты не можешь принимать? Почему ты не можешь давать или принимать? Я – горбатый бык карабао с плоскогорья, я – сама река и ее заводи, я – сырая земля и камни. Приходи ко мне, но без ярости, не убивай себя снова»… Ну вот, это был первый текст – высеченный в камне анадарко-кэддоанский язык жестов. И опять в конце пиктограмма, которую я не понимаю: знак летящей стрелы и на некотором расстоянии валун.

– «Продолжение на следующем камне», естественно, – сказал Роберт. – Интересно, почему язык жестов никогда не записывали? Ведь знаки несложные и легко стилизуются. Они были понятны многим племенам. Такой способ письма напрашивался сам собой.

– Алфавитная письменность появилась в этом регионе раньше языка жестов, – объяснил Терренс. – Фактически общение с помощью жестов начало развиваться после прихода испанцев. Таким образом объяснялись с чужеземцами, а не с индейцами других племен. Но в одной части мира язык жестов получил письменное воплощение: так появились китайские иероглифы. Они возникли из потребности разных народностей общаться друг с другом. Поэтому вполне допускаю: если бы человечество изначально разговаривало на одном языке, никаких письменных языков не возникло бы. Письменность всегда начиналась как возведение моста над пропастью, так что наличие пропасти – необходимое условие.

– Пропасть как раз есть, – сказал Штайнлезер. – Этот столб – все равно что дымоход, полный смрадного дыма. Его верхняя часть должна быть старше нижнего слоя кургана, ведь курган насыпали поверх основания, образовавшегося в результате эрозии нижней части столба. Но, судя по некоторым признакам, они одного возраста. Мы все словно заколдованы: проработали здесь два дня, уже почти три, но так и не осознали, насколько невозможно происходящее… Древний наутланский символ, обозначающий время, срисован с эолового столба. Настоящее – нижняя часть дымохода и горящий в основании огонь. Прошлое – черный дым из дымохода, а будущее – белый дым. На вчерашнем камне был символ-подпись, которого я не понял и не понимаю до сих пор. Кажется, он указывает на что-то, выходящее из дымохода и не поднимающееся к небу, а опускающееся к земле.

– Вообще-то, столб не очень похож на дымоход, – заметила Магдалина.

– Настоящая девушка тоже не слишком напоминает утреннюю росу на ядовитом остролодочнике, – отозвался Роберт, – но мы же понимаем, о чем речь.

Некоторое время они рассуждали о невозможности происходящего.

– У нас как будто шоры на глазах, – говорил Штайнлезер. – С сердцевиной столба явно что-то не так. Да и насчет остальной его части я тоже не уверен.

– И правильно не уверен, – отозвался Роберт Дерби. – Ведь большинство слоев столба можно соотнести с определенными периодами и участками реки. Я ходил сегодня вверх-вниз по течению. На песчанике одного из участков нет следов эрозии. Русло сдвинулось там на триста ярдов, и песчаник оказался под столетним слоем суглинка и дерна. На других участках камень так или иначе срезан. Можно объяснить, в какие времена формировались отложения большей части столба, можно найти соответствия вплоть до нескольких веков в прошлое. Но когда появились верхние десять футов? Для них нет соответствия. Таким образом, дорогие мои, века, к которым относится верхняя часть столба, попросту еще не наступили!

– А когда появилось темное навершие? – начал было Терренс, но запнулся. – Кажется, я схожу с ума. Нет там наверху никакого темного камня. Я точно свихнулся.

– Не больше остальных, – заметил Штайнлезер. – Мне кажется, я его сегодня тоже видел. А потом он пропал.

– Эти письмена на камне – как старый полузабытый роман, – тихо проговорила Этил.

– Так и есть, – кивнула Магдалина.

– Не помню только, что случилось с девушкой из того романа…

– Зато я помню, – сказала Магдалина.

– Читай третью главу, Говард, – попросила Этил. – Я хочу знать, чем все закончилось.

– Сначала давайте выпьем виски от простуды, – скромно предложил Антерос.

– Так никто же не жаловался на простуду, – удивилась Этил.

– У тебя свой взгляд на медицину, Этил, а у меня свой, – ответил Терренс. – Так что я выпью. Хотя у меня скорее не простуда, а озноб от страха.

Они выпили. Потом некоторое время беседовали, и кое-кто начал клевать носом.

– Уже поздно, Говард, – сказала Этил. – Перейдем к следующей главе. Она последняя? А то пора спать. Завтра много работы.

– На третьем камне, втором из найденных сегодня, – более поздняя форма письменности. На камнях она прежде не встречалась. Это рисуночное письмо индейцев кайова. Они использовали шкуры бизонов, очень тонко выделанные, почти под пергамент, и наносили письмена разворачивающейся спиралью. Усложненную форму – а здесь именно она – это рисуночное письмо обрело сравнительно недавно. Совершенства оно достигло, возможно, уже под влиянием белых художников.

– Насколько недавно, Штайнлезер? – спросил Роберт Дерби.

– Полтора века назад, не более. Но на камнях письмена кайова прежде не встречались. Они просто не рассчитаны на то, чтобы их высекали в камне. Хотя здесь, в этом месте, столько чудес… Ладно, перехожу к тексту. Или точнее сказать – к пиктографии?.. «Тебя пугает мягкая земля, грубый грунт и камни, тебя пугает влажная почва и гниющая плоть, тебя пугает любая плоть, но вся плоть – гниющая плоть. Если ты не любишь гниющей плоти, значит не любишь вообще. Но ты веришь уходящему в небо мосту, подвешенному на волокнах и лианах, которые чем выше, тем тоньше, пока не становятся тоньше волоса. Это не мост в небо, и по нему ты не пройдешь в небеса. Ты думала, корни любви растут снизу вверх? Они идут из глубин земли, а земля – это старая плоть, мозг, сердце и потроха, это старые кишки бизонов и змеиные пенисы, это черная кровь, гниль и стенанье недр. Это – старое измученное Время, и корни любви растут из его запекшейся крови».