Рафаэль Лафферти – Дни, полные любви и смерти. Лучшее (страница 25)
– Не засыпай! Скажи мне сейчас же, как это началось! – пронзительно крикнул Серан. Он держал последнюю бабушку большим и указательным пальцем.
– Сейчас не Ритуал, – возразила бабушка. – Ритуал – это когда ты три дня пытаешься догадаться, что это, а мы смеемся и говорим: «Нет, нет, это вдесятеро забавнее. Попробуй еще раз».
– Я не стану угадывать три дня! Говори сейчас же, или я раздавлю тебя, – пригрозил Серан дрожащим голосом.
– Ну и ну! Сомневаюсь, что ты так поступишь, – спокойно сказала последняя бабушка.
Любой из крутых парней Экспедиции непременно так бы и сделал – раздавил бы ее, а потом еще и еще кого-нибудь из этих существ, пока они не раскрыли бы своей тайны. Если бы Серан выбрал себе крутое прозвище и оно преобразило его личность, он тоже поступил бы так же. Если бы он был Грозой Пивных, он бы сделал это не колеблясь. А вот Серан Свайсгуд не мог.
– Скажи мне! – умолял Серан. – Всю жизнь я пытаюсь выяснить, как это началось, как что-то началось. А ты знаешь!
– Мы знаем. Ох, как смешно это началось! Так забавно! Так глупо, нелепо, так причудливо! Никто не может угадать, никто не верит.
– Скажи! Скажи мне! – истерически кричал Серан.
– Нет, нет, ведь ты не мой ребенок, – сдерживая смех, сказала последняя бабушка. – Это слишком смешно, чтобы рассказывать чужеземцу. Мы не можем оскорбить чужеземца, поведав ему такую смешную, такую невероятную вещь. Чужеземец может умереть. Зачем мне иметь на совести умершего от смеха чужеземца?
– Скажи мне! Оскорби меня! Пусть я умру от смеха!
Но Серан чуть не умер, рыдая от терзавшего его разочарования, а миллион существ размером с пчелу смеялись, ахали и хихикали.
– Ох, как же смешно это все началось!
Они смеялись и смеялись. И продолжали смеяться… пока Серан Свайсгуд не стал плакать и смеяться одновременно, не выбрался оттуда и не побрел к своему кораблю, все еще смеясь. В следующем путешествии он уже назывался Меченным Молнией и сумел в течение девяноста семи дней побыть королем премилого островка в галактике Боде, но это уже совсем другая, совсем не такая смешная история.
Послесловие[55]
Рассказ «Девятьсот бабушек» я впервые прочитал в сборнике «The Norton Book of Science Fiction», составленном Урсулой Ле Гуин и Брайаном Эттебери при участии Карен Джой Фаулер. Эта антология, как оказалось позже, сыграла очень важную роль в моей профессиональной жизни. Книга вышла осенью 1993 года, я тогда учился на первом курсе аспирантуры по литературному творчеству в Университете Северной Каролины. Не могу сказать, что купил ее сразу же. Но в январе 1994-го я впервые пошел на семинар к лауреату премии «Небьюла» Джону Кэсселу. Он долго смотрел на мою рукопись, которую уже прочитал, потом перевел взгляд на меня, потом опять на рукопись и наконец изрек: «У литературы такого рода долгая и очень интересная история, и вы, молодой человек, – часть этой истории, знаете вы об этом или нет».
С этого дня Кэссел стал моим «сэнсэем». Именно по его совету я купил «нортоновскую» антологию – настоящий сундучок с сокровищами, содержимое которого шепчет начинающему писателю-фантасту: «Пиши все, что взбредет тебе в голову, лишь бы это было странно и необычно». Тем летом я поехал на семинар писателей «Кларион-Уэст» и в качестве мотивирующего чтива взял с собой две толстые книги, одной из которых была «нортоновская» антология. (Вторая, к слову, – «Авессалом, Авессалом!» Уильяма Фолкнера, но к ней меня никогда не попросят написать предисловие или послесловие.)
Из всего представленного в антологии особенно мне в душу запал рассказ «Девятьсот бабушек». Во вступлении к книге Урсула Ле Гуин пишет о склонности писателей-фантастов превращать метафору в литературную реальность, и в рассказе Лафферти в точности описывалась одна из основополагающих метафор, усвоенных мною еще в детстве, когда я жил в сельском доме в Южной Каролине. Меня учили почитать предков – длинную их вереницу, уходящую в прошлое, и чем дальше, тем меньше они становились из-за расстояния. Их тайны и знания тщательно оберегались, и, продираясь сквозь дебри последних годов XX века, я словно слышал их тихие голоса, журчащие, как вода в ручье; я был почти уверен тогда, что они смеются. Более того, самые значимые из моих предков – проводники культуры и в особенности языка – были женщины. Незабываемые «живые куклы» планеты Проавитус (как мне сказали, в переводе с латыни «proavitus» значит «предки») – воплощение знаменитой фразы Фолкнера из «Реквиема по монахине»: «Прошлое не бывает мертво. Оно даже не прошлое»[56].
Перечитав сейчас рассказ Лафферти, я всерьез задумался о судьбе проавитян. Что происходит с ними в промежутке между двумя последними фразами? «Пользуясь их фармакопеей, человек никогда не умрет», – говорит Гибельный Утес, который спит и видит свою команду «королями врачевания». Сможет ли «легковесный народ» пережить вмешательство Утеса в свою органическую химию? Не забывайте, что Лафферти – уроженец Оклахомы, штата, отнятого у коренного населения усилиями энного числа Гибельных Утесов. И над многими произведениями писателя, словно тень, нависает история эксплуатации коренного населения Северной Америки; это, как и язык индейцев, главная и неизбежная тема его великого романа «Окла Ханнали».
Я уверен: Лафферти точно знает, что случится с проавитянами, но избавляет читателя от этого знания, переводя разговор на «совсем другую, совсем не такую смешную историю». Как сказала бы древнейшая бабушка, «это слишком смешно, чтобы рассказывать чужеземцу»; вот и Лафферти не хотел «оскорбить чужеземца, поведав ему такую смешную, такую невероятную вещь».
Страна Больших Лошадей
Рассказ «Land of the Great Horses» завершен в ноябре 1964 г., доработан в январе 1965 г. и опубликован в антологии «Dangerous Visions» под редакцией Харлана Эллисона в 1967 г. Включен в авторский сборник «Nine Hundred Grandmothers» («Девятьсот бабушек», 1970).
Предисловие[57]
Посмотрите в окно. Что вы видите? На углу дерутся подростковые банды, расписывают друг другу лица бутылочными открывашками; разноцветная тележка точильщика звенит колокольчиками; полная женщина в слишком коротком цветастом платье обихаживает свой газон; воют пожарные сирены: на пятом этаже горящего здания в западне оказались дети; бешеная собака вцепилась в ногу разносчика буклетов адвентистов седьмого дня; фургон ДРД[58] с громкоговорителем сулит расовый бунт. Что-нибудь из перечисленного или все сразу? Не нужно обладать сверхъестественной наблюдательностью, чтобы описать неописуемое.
А теперь посмотрите снова. Что вы видите? Как обычно: пустую улицу. И вот ее описание:
Бордюрный камень, без которого машины выскакивали бы прямо на газоны. Почтовые ящики, без которых связь с миром стала бы ограниченной. Телефонные столбы и провода, без которых коммуникации бы прекратились. Водосточные трубы, желоба и люки, без которых в дождь вас бы затопило водой. Асфальт, без которого резина на вашем автомобиле приказала бы долго жить через месяц. Легкий ветерок, без которого день будет испорчен. Что это все? Вещи привычные и очевидные. Настолько очевидные, что становятся невидимыми. Сколько почтовых ящиков и пожарных гидрантов встретилось вам сегодня? Нисколько? Вряд ли. Вы прошли мимо десятков таких приспособлений, но не увидели их. А ведь они чрезвычайно ценны и абсолютно необходимы. И сообщество с хорошо отлаженной жизнью их полностью игнорирует.
Писатели-фантасты – очень узкое сообщество. В нем есть звезды первой величины: Найт, Шекли, Старджон, Брэдбери, Кларк, Воннегут. Они всегда на виду, их нельзя не заметить. Но жизнь сообщества заметно обеднеет без не бросающихся в глаза и не «звездных» авторов, которые пишут рассказ за рассказом – не халтуру, но по-настоящему прекрасную прозу. Вроде тех, прочитав которые долго думаешь, повторяя: «Отличный рассказ!» И быстро забываешь имя автора. Возможно, позже ты снова вспомнишь рассказ… «Ну да, это же о том, как… – и потом морщишь лоб и говоришь: – Черт, как его имя? Он написал много хороших рассказов, настоящий писатель…»
Проблема здесь в отсутствии эффекта накопления. Каждый рассказ блистателен – отдельно взятый. Но почему-то они не складываются в общность, создающую имидж автора; не работают на его карьеру. Печально, но очевидно: судьба Р. А. Лафферти среди писателей-фантастов именно такова.
Но Лафферти – человек значительный, и его проза – самого высокого полета. Не просто грамотная – образцовая. Сколько лет он писал? Больше шести, но меньше пятнадцати? Вроде бы так. И все же, обсуждая Авторов с большой буквы, любители фантастики редко упоминают его имя. И это несмотря на то, что его произведения неоднократно входили в антологии, несколько раз были включены в сборники Джудит Меррил «Лучшая научная фантастика года», дважды – в антологию Карра с Уоллхеймом «Лучшая мировая фантастика» и печатались практически во всей нашей жанровой периодике. Он – человек-невидимка. Но теперь мы это исправим. Рафаэль Алоизиус Лафферти предстанет перед всеми, заявит о себе, и вы прочитаете еще один его блистательный рассказ. И, черт возьми, на этот раз запомните имя автора!
Вот что говорил о себе сам Лафферти: «Я – не обязательно именно в таком порядке – холостяк пятидесяти одного года, инженер-электрик, толстяк. Родился в Айове, с четырех лет живу в Оклахоме и провел в ней всю свою жизнь, кроме службы в армии. Да, и еще год работал в одной госконторе в Вашингтоне. Все мое образование – пара лет на вечернем факультете в Университете Талсы; это было давным-давно, изучал я в основном математику и немецкий. Почти тридцать лет работал в компаниях по электроснабжению, занимался в основном покупками и продажами оборудования. Во время Второй мировой войны служил в Техасе, Северной Каролине, Флориде, Калифорнии, Австралии, Новой Гвинее, на острове Моротай (тогда голландском, сейчас это Индонезия) и на Филиппинах. Я был хорошим штаб-сержантом и в один период довольно прилично говорил на малайском и тагальском языках.