Рафаэль Дамиров – Варвар. Том 1 (страница 2)

Между прилавков носились дети, шныряли воришки, чинно прохаживались богатеи. А покупатели спорили о цене так громко, что мешали друг другу.

Я повидал немало городов, пока служил наемником в торговом караване валессарийцев. Но этот казался живым муравейником. Кишел людьми, словно бы бездумно перемещавшимися туда-сюда. Я поморщился.

Толпа жила своей жизнью. Здесь от меня не шарахались, ругались и смеялись в шаге от клетки, где сидел я.

Я же наблюдал за ними, как зверь из западни. Смотрел на лица, на толкотню, на торговку, что бранилась с покупателем, на мальчишек, спорящих за горсть орехов, и ярость поднималась внутри, разгораясь, будто пожар.

Дайте мне волю, и… и я перерезал бы каждому горло за мой род, за Учителя, за всех, кого знал и кто был мне дорог.

Но минута тянулась за минутой. И чем дольше я смотрел на люд, тем больше понимал – они такие же люди. Мужчины с загорелыми обветренными лицами и мозолистыми руками, беспечно смеющиеся дети, что крутятся возле своих матерей, играя с палкой и костяшками, женщины, громко спорящие с торговцами. Они продолжают жить обычной жизнью, не зная ничего о том, что солдаты Вельграда стерли с лица земли мое поселение, мое племя…

И каждый из них – мой враг? Или они – простые люди… Простонародье в потрёпанной одежде, что торгуется за кусок хлеба, платит скудные медяшки за обрезь – жилы и сухие края мяса, которые у нас шли собакам. Немногие, видно, здесь могут позволить себе сочный кусок с прожилками.

Я наблюдал и запоминал. Многие из них, видел я, живут в нужде. Их обманывают те, кто зовёт себя хозяевами, благостинами. Здесь всё устроено иначе, не как у нас. И я впервые сам увидел то, о чём не раз говорил шаман.

«Эльдорн, сын мой, – повторял он вечером у костра. – Империя считает себя цивилизацией. У них есть верхушка и те, кто живёт под ней. Расслоение и нужда, мнимый порядок и власть. Сейчас эти слова тебе чужды, но ты запомни их накрепко.»

Тогда я не понимал его. Шаман всегда был самым учёным среди нас. Он редко вспоминал прошлое, но я догадался: когда-то он жил среди имперцев, учился в Вельграде, знал их книги, знаки, науки. Нам он почти не говорил об этом, лишь учил меня языкам, звучавшим странно в нашем племени.

Я не понимал, зачем мне этот чужой язык, который негде применять, но впитывал всё послушно. Теперь смысл прояснился.

Нет, простые торговцы, ремесленники, нищие у дороги, даже купцы в расшитых кафтанах – едва ли они виноваты в том, что когорта Империи пошла походом на северные племена. Их толкнули вперёд другие. Я повернулся в клетке и вскинул взгляд на холм.

Те, кто сидит выше, чьё слово обращает в пепел целые народы.

И теперь я смотрел на чужих людей и впервые видел в них не врагов, а жертв.

Клетку куда-то поволокли, потом она дёрнулась и замерла. На небольшой площади передо мной возвышался деревянный настил, поднятый над мостовой примерно на два локтя. Потемневшие доски покрыты пятнами въевшейся, высохшей до черноты крови. Посреди настила высились столбы, невысокие, как мачты рыбацких плесковиц. Почти все столбы были заняты. К ним цепями были прикованы рабы.

Среди них был разный люд: валессарийцы с татуировками на плечах; степняки – косматые, жилистые, с медными амулетами; горцы – крепкие мужчины, седые согбенные старики и угрюмые юноши с поникшими головами.

Женщины разных народов – от девиц с косами до беззубых старух, которых продавали за жалкие монеты, отправляя на кухни и в прачечные.

Все они были прикованы к столбам или стояли на коленях у ног новых хозяев, купивших их. Рынок рабов. Место, о котором мой народ знал только по легендам. Теперь и я стоял здесь, как живой товар.

Кромники подошли к клетке. Замок щёлкнул. Дверь распахнулась.

Я собрался. Тело само приготовилось к рывку. Быстро окинул взглядом пространство вокруг.

Так, ясно… Ближний кромник справа – удар в челюсть. Слева – этого можно локтем в горло. Можно вырвать копьё… нет, лишние секунды. Проще сделать прыжок через порог клетки, уйти между двумя солдатами, рвануть вниз по ступеням настила и…

И дальше в толпу. Петлять, прорываться, скользить в людском потоке. Проскочить площадь, нырнуть в узкий проулок между теми строениями. По пути схватить нож с лотка мясника…

План вспыхнул и вычертился мгновенно. Я сделал вдох, сгруппировался и ждал только одного – подходящего мгновения для броска. Дверца приоткроется ещё чуть-чуть, и я вырвусь.

Но пленители оказались не такими простаками. Стоило створке клетки открыться, как они сразу выставили вперёд плетёную сеть. Видно, я был не первым рабом, который только и ждал мига, чтобы уйти. Сеть была туго сплетена из сероватых волокон полевого камыжника. Колючая и крепкая, как воловьи сухожилия. Стоило в неё угодить, и она цеплялась к коже. И всё же терять мне было нечего.

Рывок с места.

Я влетел в сеть всем телом, пытаясь прорвать её на ходу. Волокна натужно трещали. Один узел лопнул, второй! Я уже почти вырвался.

Толпа ахнула, кромники застыли. Никто не ожидал такой прыти от голодного пленника.

Потом все опомнились сразу. Ударили древками копий и алебард. Один, другой. Меня сбило с ног. Сеть путала руки и ноги. Я отбил несколько тычков, но новые удары обрушились на спину, вдавив в настил.

Я всё-таки рухнул.

Двое латников с проклятиями навалились сверху. Тяжёлые, как могильные камни. Броня их давила мне грудь, цепко прижимала к земле.

Я выдернул руку и ударил первого кромника между щитков доспеха. Бил жёсткой ладонью, распрямлёнными пальцами, твёрдыми, как доска, чтобы попасть не в броню, а промеж щитков.

Рычание, хруст рёбер. Кромник взвыл, сполз в сторону, хватаясь за грудь. Я рывком сел, извернулся. Второго я зацепил ногой, а после сразу накинул захват на шею. Стоило потянуть сильнее, и его шейные позвонки хрустнули бы, как сухие ветки.

Я уже напрягся для рывка… собрал все силы.

Бам!

Удар по голове. Вспышка перед глазами. А потом – мгла.

«Пещерная скверна! Немного не успел. Если бы не эта камыжная сеть…» – последняя мысль кольнула, прежде чем всё исчезло.

Тьма сомкнулась надо мной.

Глава 2

Я очнулся и попытался открыть глаза. Одно веко поднималось с трудом, приклеенное к нижнему засохшей кровью. Второе дрогнуло, пропуская ослепительный солнечный луч.

Я стоял, точнее, висел. Руки подняты над головой, стальные оковы врезались в запястья. Железо передавливало плоть, любая перемена позы отдавалась ноющей болью.

В горле пересохло. Губы потрескались. Солнце поднялось высоко, и настало чертово пекло, непривычное для меня.

Они зовут нас варварами северных племён. Варварами с ледяной кровью, как говорил шаман Арх. Хотя никакие мы не дети льдов. Да, зимой у нас снег хрустит под ногами, но летом трава зеленеет, всюду пахнет цветами. Осенью листва желтеет, весной бегут ручьи.

А здесь… здесь одно бесконечное лето, только вывернутое наизнанку.

Я собрался, подтянул тело и нашёл ногами опору. Выпрямился настолько, насколько позволяли цепи.

Негоже показывать беспомощность. Даже если сил во мне капля, я не склоню голову ни перед одним господином, который вздумает купить меня на невольничьей площади. А при первой же возможности я сверну ему шею.

Лишь об одном я просил сейчас богов: чтобы меня купил самый злой, самый подлый человек во всём Вельграде. Чтобы, когда мои пальцы войдут ему в глазницы, внутри у меня не ничего не дрогнуло. Ни капли сочувствия.

Странная мысль. Даже сейчас, прицепленный к столбу, я ловил себя на мысли, что порой жалею тех, кого должен считать врагами…

Я ведь «варвар», так они думают. Зверь. Монстр из северных земель, который должен рвать всех зубами и когтями.

Но даже сейчас, когда сталь всё глубже врезалась в запястья, я ощущал себя человеком. Гораздо больше, чем вся эта толпа. Эти глумливые зеваки, что щурились на полуголых рабынь, прикованных к столбам, лезли под лохмотья, щупали их, будто рачительно выбирали товар, а на деле просто тешили свою похоть.

Но даже в этом они не могли себе признаться.

Они – животные, а не я.

И вот взгляды зевак переключились на меня. Один, особенно тучный, в бархатном кафтане, подошёл ближе. На поясе у него висел кожаный мешочек. Тугой, тяжёлый, и без звона ясно, что набит солидами.

Он приблизился почти вплотную и обратился к одноглазому надсмотрщику. Тот стоял рядом: плеть-семихвостка на поясе, чёрная повязка на глазу, зубы пожелтели от жевательного табака.

– Эй! Любезнейший, почём этот дикарёныш? – спросил купец, окидывая меня оценивающим взглядом. – Слышь, он недурён. Мускулы добрые. Правда, худой, как северный стылорог после зимовки, зато такой же крепкий. Хм… Работать сможет.

Он почесал рыжеватую, заплетённую в две косички бороду, в которой блестели бисер и мелкие самоцветы.

– Носчиком пойдёт, грузы таскать, – продолжал он рассуждать вслух. – Или на верфь. На корабли. В каменоломню можно, ага… Такой там лет пять протянет, точно.

Надсмотрщик тяжело вздохнул, сплюнул жёлтую табачную слюну и хрипло ответил:

– Его заберёт Чёрный Волк. Уже решено. Гонца послали. Для него это особенный товар.

– Тю-у… Чёрный Волк, – протянул купец, оттопыривая нижнюю губу. – Да у него этот парень и месяца не проживёт. Зачем губить такой экземпляр? Порода, что надо. Да у меня он годы будет работать, и в самом тяжёлом труде. Сколько ему? Лет двадцать? Больше?