Рафаэль Дамиров – Последний Герой. Том 8 (страница 2)

– И далеко живёт?

– Да нет, вот же, – показала она рукой через окно.

Мы вышли на крыльцо. Рядом, прямо на территории храма, стоял аккуратный домик – с черепичной крышей, современным фасадом, словно коттедж для отдыха.

– Это его дом? – спросил я.

– Ну да, – ответила она.

– Неплохо живёт, – сказал я. – За счёт храма, похоже, постройка-то недешевая.

Тётушка покачала головой:

– Не суди служителя Божьего, сынок. Каждый дом строит себе по вере. Кому Господь дал – тот и возведёт.

– Спасибо, – сказал я. – Пойдём побеспокоим вашего батюшку.

Тётушка перекрестилась, что-то пробормотала под нос и скрылась в недрах храма.

Мы подошли к домику. За ним стоял китайский кроссовер – новенький, блестящий, с кожаным салоном, судя по виду.

– Хм, – хмыкнул Шульгин. – Сколько у него, интересно, зарплата, у этого отца Арсения? – спросил он, кивнув на машину. – Они вообще, Макс, как – зарплату получают или на пожертвования живут?

– Понятия не имею, – ответил я. – И вообще, это не имеет значения.

Я постучал в дверь. Через несколько секунд за ней послышались шаги. Дверь распахнулась, и на пороге появился бородатый мужик в спортивном костюме. Лет за пятьдесят, крепкий, широкоплечий, с густыми чёрными волосами без единой нитки седины. Лицо загорелое, глаза прищуренные, внимательные, но в них было что-то мягкое, будто натренированная благость, за которой пряталась твердость характера.

– Добрый день, – сказал я.

– Здравствуйте, вы по ремонту кровли? – спросил он.

– Нет, мы из полиции, – сказал я.

– Из полиции? – переспросил он удивлённо.

– Вы отец Арсений?

– Иерей Арсений Иванов, настоятель храма Святителя Николая в городе Камнегорске, – кивнул тот.

– У нас есть к вам несколько вопросов. Касаемо вашей работы в изоляторе временного содержания.

– А, понимаю, – кивнул он, но сразу добавил: – Это тайна исповеди. Я не могу ничего вам говорить.

Он выпрямился, чуть нахмурился.

– Если вы хотите узнать, о чём мне рассказывают исповедующиеся, то я уже говорил вашему начальству – я не участвую в ваших… как вы их называете… оперативных мероприятиях. Я людям душу облегчаю, грехи помогаю осознать, снять перед Богом камень с души.

– Это всё хорошо, – прервал я его. – Но недавно вы исповедали некоего Чучалина Александра Николаевича.

– Я много кого исповедую, – вздохнул отец Арсений. – Имена я не запоминаю, тут имена не важны. Исповедь – это не опись какая, это сокровенный труд души, и мне, как слуге Христову, надлежит хранить это в тайне.

– Ну, может, вспомните – он такой, – подсказал я, – чёрнявый, кудрявый, лет сорок на вид, передних зубов не хватает. Вспомнили?

– Вроде бы, да… – погладил бороду священник. – Был такой. И что вы хотите про него услышать?

– Про что он вам рассказывал?

Он опустил глаза, сложил руки на груди и заговорил мягко, с той неторопливой мерой, какая свойственна людям церковного сана:

– Слушайте, братья мои, поймите меня правильно. Таинство покаяния – не ведомость дел. Мне множество сердец открывается, и я слышу людей, которые приходят с тяжким бременем. Это приход к Богу, это признание греха, это покаянный плач о содеянном и надежда на милость Божию. И потому нельзя слово исповеди выносить наружу… было бы это преступлением против совести и против самой сути служения.

Красиво загнул… Да и говорил серьёзно, но я будто бы пропустил его слова мимо ушей.

– Сокамерники говорят, что Чучалин очень изменился, стал набожным, – попытался вставить слово Шульгин в этот бесконечный красноречивый проток.

– Да, он мог измениться, – продолжил батюшка. – Часто бывает, что человек, столкнувшись с краем пропасти, вдруг видит свет, и в его душе возникает желание исправиться.

– А не высказывал ли он вам мысли о наказании людей за их грехи? – спросил я. – Или о том, что мир нужно очищать от грешников? Может, что-то такое часто повторялось?

– Не судите, да не судимы будете. Мы не можем брать на себя бремя праведного суда. Если человек начинает говорить о «наказании грешников» – это тревожный знак. В таких случаях я всегда говорю: надо каяться, молиться, творить добро, а не зло. Наказывать – не наше дело.

– Так говорил он о наказании грешников? Вы ему так и рекомендовали, как сейчас говорите? – ввернул я конкретный вопрос в его поток выверенной речи.

– Что же я могу вам сказать? – проговорил он и снова поднял глаза. – Этот человек… он искал помощи, он говорил о желании изменить жизнь.

Шульгин не выдержал и перебил:

– В общем, отец Арсений, дело такое: ваш этот подопечный подозревается в жестоком убийстве. Вся информация нам нужна, чтобы найти его.

– Господи… – тихо проговорил иерей, перекрестившись. – Падшая душа…

– И куда он хотел направиться, он вам не говорил? – спросил я. – Это же не тайна исповеди.

– Нет, – ответил отец Арсений, покачав головой. – На такие темы мы не беседовали. Мы говорили о душе, о Боге, о грехах, от которых он хотел очиститься. О тех, что он раньше совершал.

– Ну, то, что он раньше совершал, нас не интересует, – сказал Шульгин.

Он вытащил из кармана визитку, протянул священнику.

– Если вдруг что-то вспомните… или он к вам придёт. Ну, если он такой набожный стал, теоретически ведь может?

– Мои двери всегда открыты для всякого, кто ищет Бога, – кивнув, ответил священник.

– Ну вот, тогда, если появится – позвоните, – сказал я.

– Не обещаю, – отозвался он, глядя в сторону.

– Ладно, и на том спасибо, – сказал я. – До свидания.

Мы уже повернулись к выходу, как вдруг отец Арсений окликнул нас:

– Постойте… – сказал он.

Мы обернулись.

– Я вспомнил, – произнёс он медленно.

– Что именно? – спросили мы в один голос.

– Он… – иерей задумался, глядя мимо нас, – спрашивал меня о смертных грехах. Я рассказывал ему о них. Не знаю, зачем спрашивал. Я тогда ещё удивился…

– О каких именно грехах? – уточнил Шульгин.

Отец Арсений глубоко вздохнул, провёл ладонью по бороде и поучительно произнёс:

– Стыдно не знать, молодой человек, – сказал он с укором. – Есть семь смертных грехов, за которые душа человеческая томится в аду. Грехи эти – источник всех зол, ибо из них рождаются прочие страсти и соблазны.

Мы слушали, не задавая вопросов, чтобы снова не напороться на проповедь.

– Первый грех – гордыня, ибо человек, возгордившись, ставит себя выше Бога и ближнего своего. Второй – сребролюбие, любовь к богатству, которая ослепляет душу и делает её рабой денег. Третий – блуд, страсть плотская, что губит тело и дух, превращая человека в орудие похоти. Четвёртый – зависть, что точит сердце, как червь, не давая радости даже в добром. Пятый – чревоугодие, ненасытность телесная, когда человек живёт ради брюха, а не ради духа. Шестой…

– Спасибо, – не выдержал Коля. – Остальные грехи мы в интернете сами изучим.

– И к чему, как вы думаете, он спрашивал про эти грехи? – спросил я батюшку.

– Мне неведомо, молодой человек, – развёл руками тот. – Может, для того, чтобы их более не совершать. Избегать – я надеюсь на это. На то и объяснения веду…

– Может быть, может быть… Ладно, спасибо ещё раз, – сказал я. – Пойдём, Коля.