Рафаэль Дамиров – Обитель выживших. Том 2 (страница 3)

Голые тела – не один, не двое – лезли одно на другое, и все тянулись к оконцу, к живым людям внутри.

— Даже если я попробую тебя защитить, — проговорил Дионисий, сглатывая, — их слишком много. Боюсь, мне не справиться.

Он повернулся к Кирюхе. Мальчик сидел в углу, обхватив колени руками, и мелко трясся. Слёзы текли по его грязным щекам, и он даже не пытался их вытирать.

— Господи Боже, — прошептал Дионисий, — я не воин. Я не могу их остановить. Ты видишь, Господи, я пытался. За его душу прошу Тебя, убереги, дай мне силы хоть одного забрать с собой, хотя бы одного, чтобы не зря мы погибли.

Кирюха посмотрел на него снизу вверх, и в глазах мальчика было такое, от чего у Дионисия сжалось горло.

— Они ведь нас разорвут, да? — спросил Кирюха. — Живьём?

— Я не дам, — сказал Дионисий, и голос его вдруг стал ровным и спокойным, словно он принял самое страшное решение в жизни. — Я могу... избавить тебя от мучений. С Божьего позволения. Один удар, и ты ничего не почувствуешь.

— Ты хочешь меня убить? — прошептал Кирюха.

— Только с твоего согласия. И только как избавление. Грех я возьму на себя, перед Господом отвечу я, а ты будешь... свободен.

Дверь затрещала. Ещё одна доска лопнула и отлетела в сторону. В образовавшуюся щель полезли сразу две руки, шаря по сторонам. Вагончик накренился и со скрежетом качнулся на раме.

— Да! — закричал Кирюха, закрывая лицо руками. — Я даю согласие! Лучше убей меня! Не хочу, чтобы они ворвались! Мне страшно!

Священник поднял кувалду. Руки больше не дрожали. Он посмотрел на мальчика, на его зажмуренные глаза, на грязные щёки в слезах, на маленькие кулаки, прижатые к вискам.

— Прими, Господи, душу раба Твоего Кирилла, — еле слышно проговорил Дионисий. — Прости ему вольные и невольные прегрешения, даруй ему Царствие Небесное. И прости меня, грешного, за то, что я сейчас сделаю. Не по злобе, Господи, а по милосердию. Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь.

Он замахнулся. И замер. Кувалда зависла.

Кирюха зажмурился так крепко, что из-под век выдавились последние слёзы. Они скатились по его щекам и упали на грязный пол вагончика.

— Ну же, бей, скорее, — бормотал мальчик. — Бей!

И тут снаружи раздался глухой хруст. Потом ещё один — тяжёлый, мокрый удар, от которого что-то лопнуло. Молчуны прекратили ломиться в вагончик. Тот, что лез в окошко, раздирая прутки, вдруг обмяк и сполз вниз, и его скрюченные пальцы разжались. Второй тоже отпрянул от решётки.

Снова удар. И ещё один. Звук был такой, словно кто-то бил по арбузам.

— Господи, — прошептал Дионисий и медленно опустил кувалду. — Кто-то там есть. Ты услышал меня, Господи. Спасибо Тебе, спасибо.

Дверь, державшаяся на последних петлях, рванулась наружу. Кто-то с силой дёрнул её, и она распахнулась, едва не слетев с петель. В проёме, заливаемый вечерним светом, стоял Кнут.

Руки по локоть в крови. Роба вся забрызгана. В правой руке — арматурный прут, и на нём висели бурые ошмётки. Лицо залито потом и чужой кровью.

— Ну, — сказал Кнут, переводя дыхание. — Как вы тут без меня? Нельзя вас, смотрю, надолго оставить.

За его спиной на земле валялись трупы молчунов с разбитыми головами. Пять, шесть, семь тел — Дионисий не считал, потому что глаза у него затуманились от слёз, и он только стоял с опущенной кувалдой и не мог вымолвить ни слова.

— Дядя! — Кирюха сорвался с места и бросился к Кнуту. — Ты вернулся!

Он вцепился в Кнута обеими руками, обнял и крепко прижался к нему, и ему было всё равно, что тот весь в крови.

— Ну-ну, — пробурчал Кнут. — Что за мокрые дела ты развёл? Братва не плачет.

Голос у него был необычно глухой и сиплый, и он положил тяжёлую ладонь мальчишке на затылок, неуклюже, как тогда, при прощании, только теперь не отдёрнул, а придержал.

— Я думал, ты нас бросил, — всхлипывал Кирюха, не отпуская его.

— Я вообще-то вам продукты принёс, — Кнут наклонился.

Можно было подумать, что он примется отцеплять от себя мальчишку, но Кнут подхватил с земли белый пакет и поставил его на пол вагончика. С его рук стекала и бежала по пакету тонкими дорожками кровь.

Дионисий разжал пальцы, кувалда звякнула о пол. Руки мелко дрожали.

— Я молился, — сказал он Кнуту. — Молился, и Господь вернул тебя.

— Говорю же… за едой ходил… — голос Кнута дрогнул.

Глава 2

Утро в лагере «Буревестник» началось, как всегда, с построения и переклички. Легионер с автоматом на плече зачитывал фамилии с мятого листка, и пленные выкрикивали «здесь», пока не дошёл до одной фамилии, на которую никто не откликнулся. Рабочий из четвёртого барака встать не смог — лежал на нарах, серый, мокрый от пота, с температурой под сорок.

Лиля узнала об этом через десять минут, когда двое рабочих не слишком ласково притащили несчастного в медпункт на одеяле, потому что сам он идти не мог. Она осмотрела его, ощупала, померила температуру ртутным градусником. Жар, ломота в суставах, сыпь на шее и предплечьях. Что именно — без анализов не разберёшь, но что-то инфекционное, это точно.

Она тут же пошла с этой новостью к Тимуру.

Тот сидел в административном здании, в кабинете бывшего директора лагеря, за широким столом, явно не здешним, видно доставленным откуда-то с вылазки.

— Нам нужно изолировать таких, — сказала Лиля, стоя перед столом и сцепив руки за спиной, чтобы Тимур не видел, как они дрожат. — Они разнесут инфекцию по всему лагерю. Один больной в бараке, где живут ещё много людей, — это через неделю десятки больных, а через две — настоящая эпидемия.

— Делай своё дело, работай, — Тимур даже не поднял глаз от стола, где лежала карта окрестностей, исчёрканная красным маркером. — Людей у нас пока хватает. Незачем держаться за слабых. Выживут всё равно только сильнейшие.

— И всё же, — Лиля сделала шаг вперёд и заговорила тише, потому что знала: Тимур лучше слышит тех, кто говорит тихо, любой спокойный голос его настораживал. — Если пойдёт инфекция, заразятся и легионеры. И вы тоже.

Тимур поднял глаза. Смотрел на неё секунды три, потом кивнул.

— Ладно. Соорудим отдельный домик из щитов и фанеры. Для таких.

«Для таких», — повторила про себя Лиля, выходя из кабинета. Не «для больных», не «для нуждающихся в помощи». Для таких. Словно речь шла о бракованных деталях, которые нужно отложить в сторону, чтобы не мешали конвейеру.

На построении легионер с автоматом зачитал список сегодняшних работ, распределил, кто куда, по фамилиям. Потом объявил, кто идёт на вылазку с отрядом добытчиков. Двое из гражданских — те, кто активнее всех доказывал свою лояльность Легиону, — были включены в группу. Одним из них оказался Марк.

Рыжий парень стоял теперь в строю и еле сдерживал радость. Губы расползались в улыбку, и он то и дело одёргивал себя, но улыбка лезла снова. Ему даже выделили утренний паёк в столовой — не как рабочим, у которых первая кормёжка была только в обед, а по норме «Альфа», с тушёнкой и хлебом.

Марк взял поднос и подсел за столик к семье Бориса. Борис, Лиля и Кира ели молча, и появление рыжего никого из них не порадовало.

— Слышали? — Марк поставил поднос с таким видом, словно принёс олимпийскую медаль. — Меня взяли в группу добытчиков. Теперь я один из легионеров.

Кира посмотрела на него с нескрываемым презрением, и Марк под этим взглядом чуть сдулся, но тут же снова расправил плечи.

Лиля же предусмотрительно промолчала.

— Если ты станешь одним из них, — буркнул Борис, не отрываясь от миски, — то больше не садись к нам за стол.

— Вы не понимаете, — проговорил Марк, подавшись вперёд. — За ними будущее. За ними сила. Вернее, почему «за ними»? — он хитро улыбнулся. — За нами. Теперь я один из них. Сегодня я пойду на вылазку, мне дадут оружие, а потом, возможно, и форму, и нашивку... — он мечтательно закатил глаза, — а потом я перееду в отдельный корпус для легионеров.

— Ты, видимо, совсем тупой, — прямо проговорил Борис. — Они никогда не сделают тебя своим. Ты им сейчас нужен лишь для того, чтобы рисковать жизнью, добывая припасы. Не сами же они будут подставляться. Ведь не зря из этих вылазок возвращаются не все. И заметь — добровольцы типа тебя погибают там чаще, чем сами легионеры.

— Да ерунда это всё, — отмахнулся Марк. — Просто они неумелые. А я схватываю всё на лету. Вот увидите, я далеко пойду.

— Ну вот и шёл бы ты далеко, — хмыкнул Борис. — Прямо сразу.

— Чего? — Марк уставился на него, не сразу поняв.

— Я говорю: иди отсюда, — Борис отложил ложку и посмотрел на Марка тяжёлым взглядом.

— Слышь, мужик, — прошипел Марк, и шея у него пошла красными пятнами. — Ты как разговариваешь с легионером?

— Ты пока что хрен в стакане, а никакой не легионер. Римлянин, блин.

— Я тебе это припомню. Как только мне дадут форму и...

Договорить он не успел. Борис, не вставая даже со стула, коротко ударил его в нос. Марк завалился на спину, падая со стулом, и схватился за лицо. Между пальцев потекла кровь.

Набежала охрана.

— Что здесь происходит?

— Он поднял руку на одного из ваших! — крикнул Марк, тыча окровавленным пальцем в Бориса.

— Не гони, — буркнул один из легионеров, глянув на Бориса и на самого Марка, лежавшего на полу. — Ты пока что не один из нас. Ты ещё должен сегодняшней вылазкой доказать, на что способен.