Раф Гази – Чингиз-хан.02. Искупление (страница 6)

Моя мать Айлун, увидев окровавленную стрелу, набросилась на нас с Касаром с руганью.

– Вы сгубили своего брата, как дикие псы! Не даром этот душегубец, – указуя на меня перстом, со злобой проговорила она, – появился насвет из моей утробы, сжимая в руке своей комок запекшейся крови!

Оправдываться было некогда. Враги наседали, их было больше, они были сильны, и рано или поздно все равно прорвали бы нашу слабенькую оборону. Мы решили бежать.

Бельгутай с Касаром отстреливались, прикрывая отход матерей с детьми и остальных домочадцев в тайгу. Я оседлал своего мерина и поскакал в сторону вершины Тергун, где в заросшем густом лесном ущелье у меня был тайный лаз. Тайтчиуты погнались за мной, но не догнали. Гадая, куда я мог скрыться, они окружили вершину и стали ждать, когда я сам к ним выйду. Без еды и питья я не мог там долго отсиживаться.

Трое суток пролетели быстро и незаметно, я решился выходить.

Вдруг случилась неожиданная задержка: с лошади сползло седло. Осмотрев коня, я увидел, что седло сползло при туго подтянутых подпруги и нагруднике. Я стал раздумывать: «Подпруга, ладно, всякое может быть, могла и слететь, но как могла сползти подгрудная шлея? Не иначе, как само Небо меня удерживает». И я вернулся назад и провел в своем укрытии еще трое суток. Больше выдержать не мог.

Но когда спустился вниз, увидел, что белый валун-кремень, большой, величиной с походную юрту полностью загораживал выход из ущелья, оставляя лишь маленькую щель, куда даже с моим низкорослым конем никак не протиснуться. Лошади было легче, чем мне, которая в отличие от меня могла питаться подножным кормом. «Не ясно ли, – сказал я самому себе, – что Небо снова меня удерживает здесь».

Еще девять дней я продержался без всякой пищи, совсем ослаб и подумал: «Ужели довести себя до бесславной смерти? Выйду теперь!» И принялся своим ножом для очинки стрел долго и упорно срезать деревья, которые не давали прохода, окружая тот белый валун, величиной с юрту, что свалился с вершины холма Тергун и заслонил проход. Я еле-еле провел через него свою спотыкавшуюся лошадь, она тоже ослабла, стал выходить на прогалину. И тут меня схватили тайтчиуты, надели на шею тяжелую деревянную колодку кангу и увезли в ставку Таргутая.

Глава 10. В плену с колодкой на шее

В плену у тайтчиутов закончилось мое детство. Согнувшись в три погибели под тяжелой колодкой на шее, я перебирался из юрты в юрту, где мне предоставляли скудное пропитание и ночлег.

Почему Таргутай меня не убивал? Не знаю. Может быть, он находил какое-то извращенное наслаждение, наблюдая за унижением не состоявшегося вождя знатной «семьи золотого семени», как нас называли в Степи. Я был на грани отчаяния. Но даже рук не мог на себя наложить, потому что они были скованы этой лишавшей меня подвижности деревянной колодкой – кангой. И все же я старался не сдаваться и вынашивал план побега, ожидая подходящего случая.

И вскоре он представился.

В лагере тайтчиутов шел пир горой – это дикое племя любило устраивать праздники по всякому поводу и без. 16-го числа первого летнего месяца они отмечали День Полнолуния. Весь народ – и стар, и млад – высыпался, как горох из дырявой корзины, на крутой берег Онона. Жгли костры, шаманы били в бубны, все пили молочную водку, пели, танцевали и угомонились лишь, когда последние лучи красного солнечного шара коснулись их опустевших войлочных юрт. Позже я узнал, что после Дня Полнолуния меня должны были казнить.

В тот день охранником ко мне приставили одного тщедушного тайтчиута. Он не захотел оставаться в стороне от веселья и привел меня, не снимая колодки с шеи, на праздничный майдан. Охранник пил кумыс и громко хохотал. Дождавшись, когда весь народ разошелся, я нанес ему своей тяжелой колодкой, как мне казалось, смертельный удар по обритому затылку. И со всех ног бросился бежать в сторону Ононской рощи.

Но парень скоро ожил и забил тревогу:

– Колодник сбежал!

Далеко мне уйти не удалось, я спрятался за густыми кустами, спустившись к воде. Я лег лицом вверх в тихую заводь, держа кангу перед собой – тяжелая деревянная колодка не давала мне утонуть.

Пьяные тайтчиуты бросились обыскивать рощу. Полная луна неистово светила, указуя им путь, было светло, как днем. Я лежал не жив, не мертв. К заводи приближался один из конников. Я узнал его, это был не тайтчуит, а Сорган-Шира из рода сулдус, подчиненного тайтчиутам. Позавчера я ночевал в его юрте. Свесившись с крупа лошади, Шира раздвинул куст колючего шиповника и увидел меня.

– Ну и дела! – шепотом вымолвил он, чтобы его никто не услышал. – Ладно, лежи тихо, я тебя не выдам.

Видно, само Небо охраняло меня.

А тайтчиуты тем временем подъехали к Шире и стали держать совет, где дальше искать беглеца.

– Давайте еще раз обыщем хорошенько каждый свой участок, – предложил Шира.

Когда все разъехались, он снова заговорил со мной:

– Тайтчиуты точат на тебя свои зубки. Лежи себе, не робей!

Поиски опять ни к чему не привели, преследователи вновь стали совещаться. И снова Сорган-Шира начал советовать:

– Братцы тайтчиутцы! Вряд ли ночью мы его найдем. Будем возвращаться, а утром начнем новые поиски. Куда может уйти человек с колодкой на шее! А напоследок на обратном пути каждый еще раз внимательно осмотрит свой участок.

Сорган-Шира был постарше других и, видимо, пользовался авторитетом, его послушались.

– Дождись, когда все разойдутся, – обратился он ко мне, – и беги к родному юрту. Утром поиски возобновятся. Если же тебя поймают, смотри не проговорись, что я тебя видел.

С этими словами он стегнул лошадь камчой и ускакал прочь.

Почему Шира не выдал меня? Из-за благородства души и уважения к «золотой семье»? Не думаю. Тайтчиуты подчинили себе многих соседей, к которым относились с презрением. На открытый бунт те не решались, но подгадить исподтишка могли.

Выждав пока все стихло, я вылез из заводи и побрел вниз по течению Онона. Мой улус находился в противоположной стороне, но с тяжелой колодкой на шее мне было до него не добраться, и я решил искать пристанища в юрте Сорган-Ширы. Помог мне один раз, поможет и во второй, надеялся я.

Юрта Сорган-Шира была приметная: там всю ночь до самого рассвета пахтали кумыс. Идя на стук мутовки, я добрался до цели.

Но ее хозяин на этот раз не был ко мне благосклонен:

– Разве я не велел тебе убираться восвояси? – вскричал он, завидев меня на пороге юрты. – Чего ты пришел?

Не знаю, чем бы это закончилось, если бы оба его сына, Чимбай и Чилаун, не защитили меня:

– Когда хищник загоняет малую пташку в чащу, то ведь и чаща сама ее спасает. Отец, как же ты можешь говорить подобные слова человеку, который обратился к нам за помощью?

За меня вступилась и их младшая сестра Хадан, худенькая девчушка с растрепанными рыжими волосами.

– Папа, папочка, – кинулась она на шею своему отцу. – Не прогоняй его, прошу тебя.

Шира послушался своих детей и милостиво разрешил мне остаться. Чимбай и Чилаун сбили с моей шеи колодку и тут же сожгли ее в огне.

– Но у меня условие, – оставил за собой последнее слово отец семейства. – Ночевать будешь не в юрте, а на улице в повозке, спрятавшись под овечью шерстью.

Меня поручили заботам Хадан, строго настрого наказав ей не проговориться о присутствие Тимерчина в стане Сорган-Ширы ни одной живой душе.

Глава 11. Мечты под овечьей шерстью

Юрта Сорган-Шира находилась на перекрестке всех дорог. Мимо нее все время проезжали люди, на повозках и верхом на лошадях, или просто проходили пешком. Всюду продолжали рыскать ищейки Таргутая. Большую часть дня мне приходилось проводить, прячась в вонючей овечьей шерсти на телеге позади юрты. Жара стояла неимоверная, пот лил с меня градом, одежда вся промокла и взбухла.

Хадан, рыжеволосая дочка хозяина, более чем добросовестно исполняла возложенные на нее обязанности. Она ухаживала за мной, как за своим грудным ребенком, предвосхищая любое мое желание. Меняла намокшую одежду, приносила еду – в основном мясо, сушенное и вяленое, творог. Но больше всего мучила жажда. Хадан притащила целое ведро питьевой воды и поставила в тень под колесо телеги. Но там она все равно быстро нагревалась, и девочка поила меня из большой железной кружки, для чего ей приходилось все время бегать в юрту за охлажденной водой.

Лишь ночью наступало небольшое облегчение. Иногда Хадан тоже зарывалась в овечью шкуру и ложилась рядом со мной, чтобы мне не было так скучно. Мы, приоткрыв сверху немного прохода, чтобы впустить свежей прохлады, молча смотрели на звезды. В это время года они были крупными и яркими, их дальний свет успокаивал. «Вечное Небо не бросит меня в беде, – мечтал я. – Все будет хорошо. Я вырвусь из этого плена, отыщу в Степи свою родню и отомщу всем своим врагам».

Иногда наши ладони и оголенные стопы соприкасались. Я хотел взять ее потную ладошку в свою, но не решался. Эта близость с Хадан радовала и приятно волновала. Никогда в своей жизни я еще так долго и так близко не находился рядом с существом женского пола. Повернув голову в сторону добровольной мученицы, я увидел, как дрожали ее набухшие соски под прозрачным покровом тонкого мокрого платья. Мне недавно исполнилось 15, Хадан – 13, но она уже была вполне сформировавшаяся девушка со всеми положенными ей выпуклостями. В Степи девочки созревают быстро.