Раджан Ханна – Путь волшебника (страница 118)
— Я был приманкой. Да, я играю с мешками для мусора и кларнетами и заставляю ходить гадких кукол. Ему-то что с того?
Но он знал, что ты за мной придешь, поэтому и запер меня в прошлом четверге, чтобы легче было тебя зацапать. Только он просчитался, не сообразил, что ты сама сможешь одолеть весь путь назад. Без заклинаний и прочей ерунды. Именно так все и было, Энжи! Именно поэтому я знаю, кто из нас двоих настоящая ведьма.
— Нет! — почти закричала Энжи. — Нет, я просто была очень зла, это совсем другое дело. Никогда нельзя недооценивать разозленную женщину, о Великий. Но ты… Ты прошел всю дорогу назад совершенно один, и ты схватил его. Ты будешь гораздо сильнее, и он это знает. Он просто решил избавиться от конкурента, пока у него есть такой шанс. Не слишком великодушный старик этот El Viejo.
Пухлая мордашка Марвина вдруг посерела.
— Я не такой! Не хочу быть как он!
Оба глаза у него вдруг наполнились слезами, и он повис на сестре, как того не делал со своего возвращения.
— Это было ужасно, Энжи, это было так ужасно. Ты ушла, я остался совсем один и не знал, что делать, только понимал: делать что-то надо. А потом вспомнил про Миледи и решил, что если он не пускает меня, то я пойду другой дорогой, мне было так страшно и я был так зол, что просто шел и шел в темноте, пока не… — Он плакал так горько, что Энжи едва разбирала слова. — Я больше не хочу быть ведьмой. Не хочу!!! И чтобы ты была ведьмой, тоже не хочу!
Энжи обняла его и укачивала, как любила это делать, когда ему было три или четыре года, и пряники рассыпались по всей кровати.
— Все хорошо, — говорила она, прислушиваясь, не раздастся ли в гараже шум родительской машины. — Ш-ш… ш-ш… все хорошо, все кончилось, мы в безопасности, все хорошо… Все нормально, мы с тобой не ведьмы. — Она уложила его головой на подушку и накрыла одеялом. — Поспи.
Марвин поглядел на нее, потом на стену магов у нее за спиной.
— Сниму-ка я их, — пробормотал он. — Может, повешу парочку футболистов. Бразильцы клево играют. — Он уже начал дремать, как вдруг рывком сел: — Энжи! Ребеночек!
— А что с ним такое? Из El Viejo получился вполне симпатичный младенец. Сердитый, но миленький.
— Когда я уходил, он был больше, — сказал Марвин. Энжи непонимающе уставилась на него во все глаза. — Я оглянулся, когда он лежал у старушки на коленях, и он уже был больше, чем когда я его нес. Он начинает сначала, Энжи! Как Миледи.
— Лучше он, чем я, — отозвалась Энжи. — Надеюсь, на сей раз у него будет младший брат, он это заслужил.
Она услышала шум машины в гараже, потом звяканье поворачиваемого в замке ключа.
— Засыпай, — сказала она. — И ни о чем не волнуйся. После сегодняшнего мы с чем угодно справимся. Вдвоем справимся. И без всякого колдовства. Кто бы из нас ни был ведьмой, обойдемся без сорняков и волшебных палочек.
Марвин сонно улыбнулся.
— Если только они нам очень-очень не понадобятся.
Энжи протянула руку ладонью вверх, и брат хлопнул по ней, скрепляя соглашение. Глянув на свои пальцы, Энжи вдруг охнула:
— Фи! Высморкался бы!
Но Марвин уже спал.
Урсула К. Ле Гуин
СЛОВО СВОБОДЫ
Где он? Твердый и скользкий пол, черный и смрадный воздух — это все. Не считая головной боли.
Распростертый на влажном холодном полу, Фестин со стоном молвил:
— Посох, сюда!
Но ольховый магический посох так и не прыгнул в руку, и Фестин понял, что попал в беду. Он сел; лишенный посоха, а с ним и приличного света, он вынужден был щелкнуть пальцами, чтобы высечь искру, пробормотав особое заклинание. Голубоватый шарик души отделился от искры и немощно замерцал, покатившись во тьме.
— Выше, — велел Фестин, и крохотная шаровая молния поднималась, пока не озарила вогнутый люк: очень высоко — настолько, что Фестин, спроецировавшийся в этот огонек, мгновенно узрел собственное лицо, бледной точкой светившееся в сорока футах внизу. Свет не отражался от сырых стен, они были сотканы из ночи при помощи волшебства.
Части Фестина воссоединились, и он приказал:
— Погасни.
Шарик исчез. Фестин сидел в темноте, похрустывая пальцами.
Напали, должно быть, сзади, застали врасплох: он помнил лишь, как вечером шел по родному лесу, беседуя с деревьями. Не так давно, на середине своей одинокой жизни, Фестин вдруг ощутил бремя бесполезной, нерастраченной силы, из-за чего он, осознав необходимость научиться терпению, покинул селение и ушел общаться с деревьями, все больше с дубами, каштанами и белой ольхой, чьи корни пребывают в глубинной связи с бегущей водой. Он вот уже полгода не говорил ни с одним человеческим существом. Погруженный в основы основ, он не творил чар и никому не мешал. Так кто же околдовал его и заточил в этом зловонном колодце?
— Кто? — спросил он у стен, и медленно проступило имя: оно собралось и скатилось к нему подобно густой черной капле, выступившей из каменных пор и плесени: «Волл».
Фестина бросило в холодный пот.
О Волле Беспощадном он впервые услышал давно: поговаривали, что тот был больше, чем чародей, но меньше, чем человек. Волл шел от острова к острову до Дальних Пределов, разрушая строения Древних, порабощая людей, вырубая леса и вытравливая поля; всех же волшебников и магов, пытавшихся ему противостоять, он заточал в подземные склепы.
Беженцы с разоренных островов неизменно сообщали одно: он явился под вечер, с моря, верхом на темном ветре. Его рабы прибыли на кораблях — их видели, однако никто и никогда не видел Волла… На островах было много людей и тварей, служивших злу, и молодой волшебник Фестин, жадный до знаний, не слишком верил сказкам о Волле Беспощадном. «Я защищу этот остров», — думал он, памятуя о своей нерастраченной силе, и возвращался к дубравам и ольшаникам, к песням ветра в их листьях, к рокоту роста в стволах и ветвях, к тронутой солнцем листве и темным грунтовым водам, омывающим корни. И где же они теперь — деревья, его старые товарищи? Неужто Волл уничтожил лес?
Придя наконец в себя и поднявшись на ноги, Фестин дважды взмахнул напрягшимися руками и выкрикнул Имя, которым отмыкались все запоры и отпиралась любая сделанная человеком дверь. Но стены, пропитанные ночью и Именем своего строителя, не отозвались, не услышали. Слово вернулось эхом и отдалось в ушах Фестина с такой силой, что он упал на колени, обхватил голову и оставался в этой позе, пока отзвук не замер в сводах, высившихся над ним. Затем, все еще оглушенный отдачей, он сел и погрузился в тягостные раздумья.
Люди говорили правду: Волл силен. Здесь, на его территории, в стенах заколдованной темницы, его магия устояла бы при любом прямом нападении; сила же Фестина наполовину уменьшилась из-за потери посоха. Но даже такой тюремщик не мог лишить Фестина собственного могущества, способности к проецированию и превращению. А потому волшебник потер виски, теперь болевшие вдвое сильнее, и преобразился. Его тело бесшумно растаяло и превратилось в легкое облачко.
Неспешно, сторожко туман оторвался от пола и устремился по скользким стенам, пока не нащупал стык со сводом — трещину шириной с волос. Он просочился, капля за каплей. Он почти выбрался, когда налетел ветер — горячий, как от печи; налетел и начал расшвыривать и сушить капли. Туман поспешно втянулся обратно в свод, образовал на полу спираль и вновь стал Фестином, простертым на полу и задыхающимся. Для интровертов вроде Фестина превращение чревато эмоциональным потрясением; в сочетании с угрозой нечеловеческой гибели в необычном образе оно по-истине ужасает.