Радик Яхин – Сюзана (страница 2)

– Или я ему, – парировала Сюзана.

– Это лучший способ с ним подружиться. Пойдёмте.

Он повёл её не по центральным улочкам, а в лабиринт переулков, где дома стояли так близко, что из окна в окно, казалось, можно было пожать руку соседу. Он показывал ей двор-колодец, куда солнце заглядывало лишь на полчаса в день, старую водонапорную башню с гнёздами аистов, заброшенную кузницу, где ещё пахло металлом и углём. Он говорил не как гид, заученно, а как человек, который видит историю в каждой трещине, в каждом облупившемся ставне.

– Вот смотрите, – он остановился у деревянного дома с заколоченными окнами. – Здесь жил сапожник. Видите этот кованый гвоздь у двери? На нём он вешал вывеску с сапогом. А здесь, – он тронул рукой прорезь в ставне, – он по вечерам выставлял керосиновую лампу, чтобы свет падал на его работу. Вся жизнь – в деталях.

Сюзана слушала, и мир вокруг наполнялся смыслами, которых она раньше не замечала. Она была бизнес-леди, она мыслила стратегиями, бюджетами, перспективами. А он мыслил историями, застывшими в моменте. Это было увлекательно и чуждо одновременно.

– А вы не боитесь, что всё это исчезнет? – спросила она, когда они вышли на пустырь, где когда-то была рыночная площадь. – Вот эти дома, эти истории?

Аркадий посмотрел на неё серьёзно.

– Исчезнет. Не всё, но многое. Поэтому я и снимаю. Не для того, чтобы сохранить в музее, а чтобы поймать дыхание времени. Показать, что оно не линейно. Вот этот камень, – он пнул ногой булыжник, торчащий из земли, – по нему ходили люди сто, двести лет назад. И мы сейчас по нему ходим. Время наслоилось здесь, как страницы в книге. Нужно только уметь читать.

Они вышли к реке, к тому месту, где встретились вчера. Аркадий присел на камень и стал настраивать камеру. Сюзана стояла рядом, чувствуя себя немного лишней.

– Знаете, Сюзана, – сказал он, не отрываясь от видоискателя, – у вас очень выразительное лицо.

Она смутилась.

– Спасибо, думаю, это обычное лицо сорокалетней женщины.

Он опустил камеру и посмотрел на неё прямо.

– Ничего обычного в нём нет. В нём есть история. Глубина. Оно не гладкое, не отполированное жизнью в удовольствие. В нём есть мысли, сомнения, усталость и… недосказанность.

Он говорил так, будто читал открытую книгу. Сюзане стало не по себе. Она привыкла контролировать то, что показывает миру. А этот молодой человек видел то, что было под маской.

– Вы слишком смелы в своих оценках для незнакомого человека, – сухо заметила она.

– Мы незнакомы? – удивился он. – Мне кажется, мы уже немного знакомы. А фотография – это всегда про смелость. Про попытку увидеть истину, пусть даже маленькую её часть. Вы не позволите мне сфотографировать вас?

Вопрос повис в воздухе. Сюзана была застигнута врасплох.

– Зачем? – спросила она, защищаясь.

– Чтобы попытаться поймать ту самую недосказанность. Не гламурный портрет, а момент. Вас, здесь, сейчас. На фоне этой реки, этого старого города. Мне кажется, вы с ним родственны.

«Родственны старому городу», – повторила она мысленно. Это была либо красивая глупость, либо что-то очень точное. Она взглянула на его серьёзное лицо, на открытый, ждущий взгляд. И снова это странное чувство – вызов, смешанный с любопытством.

– Хорошо, – сказала она тихо. – Только не делайте меня смешной.

– Вы не можете быть смешной, – просто ответил он и поднял камеру.

И началось что-то невероятное. Он не просил её улыбаться, не строил кадр. Он просто наблюдал. Говорил тихо: «Посмотрите на воду. Вспомните что-то далёкое. Не думайте о камере. Просто будьте». И она, сначала скованная, постепенно начала расслабляться. Она смотрела на воду, на отражение облаков, и мысли текли сами собой: о молодости, о несбывшихся мечтах, о том, как давно она не позволяла себе просто «быть». Она забыла о времени, о возрасте, о Москве. Она была просто женщиной на берегу реки.

Аркадий снимал молча, перемещаясь, меняя ракурсы. Потом опустил камеру.

– Готово. Спасибо.

– И что же вы увидели? – спросила она, снова возвращаясь к своей защитной иронии.

– Увидел многое. Но расскажу, когда покажу снимки. Завтра, в кафе на главной площади? В четыре?

Она кивнула. Теперь ей уже самой было интересно. Интересно, что же он разглядел в ней такого.

Вечером в номере пансионата она долго смотрела в зеркало. «Выразительное лицо. Глубина. Недосказанность». Она щупала морщинки у глаз, у губ. Да, лицо уже не молодое. Но в его словах не было сожаления. Было… уважение? Интерес? Она не могла понять. И не понимала также, почему согласилась на эту фотосессию и на завтрашнюю встречу. Это было не в её стиле. Её стиль – дистанция, контроль. А тут какой-то мальчишка врывается в её личное пространство с камерой и какими-то странными разговорами о времени и глубине. Но отступать было уже поздно.

На следующий день в четыре она сидела за столиком в маленьком кафе «У Игнатия» с видом на площадь. Аркадий пришёл с ноутбуком. Они заказали кофе, и он, не заводя светских разговоров, открыл экран.

– Смотрите.

Она увидела себя. Но не такую, какой видела в зеркале. На снимках была женщина с немного отрешённым, задумчивым взглядом. В её позе читалась и сила, и уязвимость одновременно. Свет падал так, что подчёркивал не изъяны, а характер – резкую линию скулы, напряжённый изгиб бровей, мягкость губ, которая, казалось, вот-вот дрогнет. Фон – старая вода, камни, дерево – не подавлял её, а вступал в диалог. Она была частью этого пейзажа, его органичным, живым продолжением. Это было красиво. Не гламурно, а глубоко и… правдиво.

– Это я? – прошептала она.

– Это вы в момент, когда отпустили контроль, – сказал Аркадий. – Вы очень красивая, Сюзана. Но ваша красота – не в совершенстве черт. Она в прожитой жизни, которая оставила на вас свои следы. И в том свете, который живёт внутри, несмотря ни на что.

Она подняла на него глаза. В его взгляде не было ни лести, ни преследования. Была искренняя заинтересованность художника, который нашёл достойный объект.

– Вы умеете делать комплименты, – сказала она, пытаясь шутить, но голос дрогнул.

– Это не комплимент. Это наблюдение. Вы мне очень интересны. И как лицо, и как человек.

С этих слов началось их странное, медленное сближение. Они стали встречаться каждый день. Гуляли, разговаривали. Аркадий рассказывал о своих путешествиях, о том, как начинал снимать, о мечте сделать большую фотовыставку, где каждая работа будет рассказывать историю не места, а человека в этом месте. Сюзана, к своему удивлению, начала рассказывать о себе. Сначала осторожно, общими фразами о бизнесе, о Москве. Потом всё больше и откровеннее. О том, как начинала с нуля, о предательствах партнёров, о головокружительных взлётах и горьких разочарованиях. О пустоте большого дома. О страхе оказаться никому не нужной. Она говорила, а он слушал. Не перебивая, не давая советов, просто слушал с тем же вниманием, с каким смотрел в видоискатель. И в его молчаливой сосредоточенности она чувствовала понимание, которого так не хватало в её мире успеха и конкуренции. Она ловила себя на мысли, что с этим двадцатипятилетним фотографом она говорит больше и честнее, чем с кем бы то ни было за последние десять лет. Он стал для неё чем-то вроде тихой гавани, где можно было наконец причалить, сбросить тяжёлые доспехи деловой женщины и просто быть уставшей Сюзаной. Она не думала о романе. Мысль об этом казалась абсурдной. Но дружба, эта странная, вневозрастная дружба, наполняла её дни в Суходольске неожиданным светом и теплом. Она начала смотреть на мир его глазами: замечать игру света на стене, причудливую форму облака, мудрое лицо старушки, сидящей на лавочке. Мир замедлялся, становился объёмнее, значительнее. Она даже купила себе простенький цифровой фотоаппарат и начала снимать сама. Её снимки были неуклюжими, но он хвалил её за «взгляд» и говорил, что самое главное – видеть, а технике можно научиться. За несколько дней до её отъезда они сидели на том самом валуне у реки. Солнце садилось, окрашивая воду в золото и багрянец.

– Я уезжаю послезавтра, – сказала Сюзана, и в голосе её прозвучала непрошенная грусть.

– Знаю, – кивнул Аркадий. – Время здесь кончается.

– А у вас? Куда дальше?

– Пока не знаю. Возможно, на север. Хочется снять белые ночи и старые деревянные церкви.

Он помолчал, глядя на воду.

– Сюзана, а можно я приеду к вам в Москву? Показать вам город таким, как вижу его я?

Она замерла. Москва была её территорией, её крепостью. Впустить его туда значило стереть последнюю грань между этим волшебным отпуском и реальностью.

– Зачем? – снова спросила она, как тогда на берегу.

– Чтобы продолжить разговор. Чтобы снять вас там, в вашей среде. Это будет другая история. И мне… мне будет не хватать наших бесед.

Он сказал это просто, без пафоса. И она поверила. Поверила, что ему действительно интересно. И поняла, что ей тоже будет не хватать. Не хватать этого спокойного голоса, этого внимательного взгляда, этого чувства, что ты – не функция, а человек.

– Хорошо, – сказала она, и это «хорошо» прозвучало как точку невозврата. – Давай обменяемся контактами.

Она сказала «давай», впервые перейдя на «ты». Он улыбнулся, и в его глазах вспыхнул тот самый свет, который он когда-то разглядел в ней.

– Отлично. До встречи в Москве, Сюзана.