Радик Яхин – Сибирский клан Назад в СССР Хроники (страница 1)
Радик Яхин
Сибирский клан Назад в СССР Хроники
Глава 1: Возвращение в сталь
Стекло лимузина превратилось в паутину трещин за долю секунды до того, как звук выстрела догнал визуальную картинку. Константин Дмитриевич Рокотов даже не вздрогнул. Сорок пять лет жизни в девяностых, лихие двухтысячные и стабильно-тревожные десятые приучили его к тому, что любой день может стать последним. Он лишь проследил взглядом за трассером, который вспорол воздух в метре от его головы. Водитель, бывший офицер ГРУ, уже выкручивал руль, бросая многотонную машину в занос, чтобы подставить под пули бронированное днище.
— Цель подтверждена, — сухо сказал Костя сам себе, чувствуя, как знакомая ледяная волна адреналина сжимает сердце.
Он знал, кто за этим стоит. Люди, которых он сам поднял со дна, кормил с ложки, учил выживать в этом зверином мире. Предательство пахло не потом страха, а дорогим парфюмом и нафталином старых обид. Второй выстрел пришелся в колесо, лимузин тряхнуло, но системам стабилизации удалось удержать контроль. Костя уже тянулся к кейсу с аварийным оружием, прокручивая в голове варианты отхода. У него были схроны по всему городу, подставные счета, люди, которые ждали его сигнала в бетонном бункере за городом. Он всегда был готов. Всегда.
Но мир — это не только броня лимузинов и просчитанные риски. В мире есть место случайности, той самой, которую не учтешь ни в одном бизнес-плане. Из-за ослепительно белого «Мерседеса», который вылетел на перекресток на красный, водитель Кости ушел вправо, подставляя борт под удар грузовика с щебнем. Удар был чудовищным. Костя не потерял сознания сразу. Он видел, как деформированный металл входит в салон, как хрусталь перегородки осыпается алмазной крошкой. Последней мыслью было не о деньгах и не о мести, а о странной, нелепой досаде: он так и не научился нормально жарить картошку, как его бабушка в деревне.
Сознание возвращалось не болью, а запахом. Резким, тошнотворным запахом хозяйственного мыла, дешевой махорки и капустных щей. Костя открыл глаза и уставился в низкий, побеленный известкой потолок с паутиной трещин. Он лежал на скрипучей железной кровати, застеленной шерстяным солдатским одеялом. Над ним нависал абажур без плафона, с одинокой лампочкой на проводе. В углу стоял полированный шифоньер с зеркалом в трещине, на стене висел выцветший ковер с оленями.
В висках пульсировала тупая боль, а в голове царил хаос. Чужие воспоминания, как кинопленка, прокручивались перед внутренним взором, накладываясь на его собственные. Он видел лицо сурового мужчины в партийном костюме, слышал женский плач, чувствовал запах типографской краски от свежих газет. Это была жизнь Константина Рокотова, но не олигарха из двадцать первого века, а шестнадцатилетнего комсомольца из города Снежногорска, затерянного где-то в сибирской тайге на берегу Енисея.
— Твою ж дивизию, — прошептал Костя осипшим голосом. Он попытался пошевелить рукой — молодой, загорелой, без шрамов и татуировок. Он умер. И родился снова. Или сошел с ума. Память услужливо подкинула дату: 15 июня 1987 года. До развала Союза, который он помнил как череду нищих очередей и пустых прилавков, оставалось меньше пяти лет. До его первой серьезной сделки на обанкротившемся заводе — больше десяти.
Дверь распахнулась без стука. На пороге стояла женщина с заплаканными глазами, в ситцевом халатике и с мокрой тряпкой в руках. Память услужливо подсказала: мать, Вера Сергеевна.
— Очнулся, Костенька? — голос ее дрожал. — Славу богу. А я уж думала, не перенесешь ты этого позора.
Костя молчал, переваривая информацию. Его отец, Дмитрий Петрович Рокотов, был первым секретарем городского комитета партии. Влиятельный человек, хозяин города. Но пару недель назад его сняли с должности, исключили из партии и теперь держали в местном КГБ для дачи показаний. Обычное дело для эпохи борьбы с «отдельными недостатками». В памяти юного Кости осталось лишь чувство ледяного ужаса и обиды. Мир рухнул в одночасье. Машину забрали, дачу опечатали, в школе одноклассники, вчерашние друзья, шарахались, как от прокаженного.
— Ничего, мам, — голос прозвучал хрипло, но в нем появились металлические нотки, которых Вера Сергеевна никогда раньше не слышала от своего мягкотелого, книжного сына. — Перетрем.
Она всхлипнула и промокнула глаза углом фартука. Ей казалось, что сын бредит. Но Костя уже не бредил. Он лихорадочно просчитывал варианты. У него нет ничего, кроме этой комнаты, воспоминаний о будущем и тощего наследства опального партийца. Но это Сибирь. Здесь есть лес, река, а главное — люди, которые умеют работать руками и ненавидят пустые прилавки. Это был его шанс. Шанс сыграть партию заново, зная все козыри противника.
Через два дня, чувствуя себя неуклюжим в тесном пиджаке и брюках клеш, Костя вошел в здание школы №3. Память юного предшественника вела его по коридорам, заставленным деревянными щитами с вымпелами и стенгазетами. Воздух пах мелом, мастикой для пола и потом. Вокруг сновали ученики, звенел смех, но стоило Косте появиться, как гул стихал, сменяясь шепотом. Взгляды были разными: кто-то смотрел с жалостью, большинство — с насмешливым превосходством.
Он прошел мимо компании старшеклассников, громко обсуждавших новый альбом западной группы. Один из них, коренастый парень с наглым лицом и модной стрижкой, в расстегнутой рубашке, демонстративно выставил ногу, преграждая путь.
— О, Рокоток пожаловал! — протянул он. — Слышал, папаша твой скоро зону будет топтать? Как теперь, будешь в комсомоле состоять или сразу в отказники подашься?
Вокруг засмеялись. Память кольнула обидой — это был Сергей Мальков, сын нового исполняющего обязанности первого секретаря, главный «авторитет» школы. Еще пару недель назад он заискивал перед Костей, теперь же почувствовал власть.
Костя остановился. Взгляд его, привыкший за годы оценивать риски и стоимость ликвидации проблемы, уперся в Малькова. Тот даже поежился от этого недетского, тяжелого взгляда.
— Ногу убрал, — спокойно сказал Костя.
— А то что? — Мальков попытался нагнетать, но голос дрогнул.
Костя сделал шаг, наступая подошвой на носок модных туфель Малькова и слегка надавливая. Тот взвизгнул от боли и попытался отшатнуться, но Костя уже прошел мимо, бросив через плечо:
— Ничего. Просто не мешай взрослым людям думать.
Он нашел свободное место у окна на последнем ряду и сел, отвернувшись к стеклу. Мир за окном был чужой и одновременно до боли знакомый: деревянные двухэтажки, грязные дороги, за которыми вздымалась тайга. В этой реальности деньги еще не стали единственным мерилом всего. Здесь правили бал связи, блат и дефицит.
Костя думал о своем. Первое, что нужно сделать — создать стартовый капитал. Воровать? Глупо и опасно. Заняться частным извозом? Машины нет. Фарцовка? Можно, но мелко. Нужна идея, которая сработает именно здесь и сейчас, используя знание будущего. И она пришла, когда взгляд упал на старый, покосившийся продовольственный магазин напротив школы. Очередь из двух десятков человек, в основном старушек, тянулась от входа и заворачивала за угол. Дефицит. Люди готовы платить любые деньги за то, чтобы просто достать продукты.
Но деньги сейчас — не главное. Главное — информация. Костя знал, что в ближайшие пару лет в стране грядут кооперативы, легализация частного предпринимательства, а затем — ваучеры и залоговые аукционы, о которых эти люди в очередях даже не слышали. Но до этого нужно было дожить. И для начала нужно было понять, кто в этом городе реальная власть помимо партии. Кто держит теневые потоки, кто имеет доступ к ресурсам. Ему нужен был союзник. Или, на худой конец, покровитель, которому можно предложить нечто большее, чем просто лояльность.
Он еще раз взглянул на толпу у магазина. Там, в самом хвосте очереди, стоял мужик в несвежей телогрейке, с характерным прищуром бывалого человека. Память подсказала: дядя Витя, местный охотник и бобыль, живущий на отшибе. Именно такие люди, знающие тайгу как свои пять пальцев, скоро станут золотым фондом для тех, кто умеет считать. Костя улыбнулся своим мыслям. Игра началась.
Глава 2: Старые связи
На следующий день, прогуляв два последних урока, Костя отправился на окраину Снежногорска. Дорога вела мимо гаражей-ракушек, мимо свалки битого шифера, к небольшому, но крепкому дому, наполовину вросшему в сопку. Память подсказывала, что здесь живет Виктор Михалыч, или просто дядя Витя, человек, с которым отец Кости иногда ходил на охоту, чтобы развеяться от партийной суеты.
Костя постучал в обитую дерматином дверь. Долго никто не открывал, но он терпеливо ждал, чувствуя, как за ним наблюдают из мутного окна. Наконец дверь приоткрылась, и в щели показалось обветренное, заросшее щетиной лицо с цепкими глазами.
— Чего надо, парень? — голос у Виктора был сиплый, прокуренный.
— Здравствуйте, дядя Витя. Я Костя, сын Дмитрия Петровича. Помните?
Мужчина окинул его взглядом с головы до ног, задержался на чистых, не по-сибирски ухоженных руках подростка, затем хмыкнул и посторонился, впуская в дом. Внутри пахло шкурами, порохом и крепким чаем с травами. На стене висели старые охотничьи ружья, в углу стоял стол, заваленный рыболовными снастями.