Радик Яхин – Пираты желтого пояса (страница 3)

— Раф Карра, — сказал человек. Его голос был мягким, как подушка, в которую кто-то спрятал бритву. — А я думал, ты придёшь раньше. Или позже. Время здесь такое — оно то ускоряется, то замедляется, как служанка, которая боится, что её уволят. Проходи, чай остывает. А остывший чай — это как невыполненное обещание: пить можно, но удовольствия никакого.

Раф перешагнул порог. Дом внутри был больше, чем снаружи — намного больше. Комната растягивалась в перспективу, которая не подчинялась законам геометрии. Стены были увешаны картами, но не морскими — картами того, что Раф не мог опознать. Лабиринты. Звёздные скопления. Схемы человеческих тел с органами, подписанными на незнакомом языке. В углу стояло чучело крокодила с человеческими зубами.

— Меня зовут... — начал человек.

— Не надо, — перебил Раф. — Бензо сказал, что твоё имя похоже на зазубрины на лезвии. Я не хочу порезаться.

Человек засмеялся. Смех его был как переливание воды из одного сосуда в другой — успокаивающий, но если задуматься — пугающий.

— Умный мальчик. Бензо всё ещё таскает за собой свой страх? Бедняга. Он мог бы быть великим, если бы не боялся своей тени. А ты? Ты чего боишься, Раф?

— Я ничего не боюсь, — соврал Раф.

— Хорошая ложь. У неё даже вкус есть — как у сахара, который растворили в солёной воде. Но ты пришёл не врать. Ты пришёл за мной. Зачем?

— Бензо хочет тебя видеть.

— Бензо всегда хочет меня видеть. Но он никогда не приходит сам. Присылает мальчиков. Девушек. Иногда птиц — одна птица была очень настойчива, я даже завёл её, но она сдохла от скуки. — Человек поставил чашку на стол, которого секунду назад не было. Стол был из красного дерева, с инкрустацией из слоновой кости, и на нём лежал кинжал с рукоятью в форме змеи. — Ты знаешь, почему Бензо хочет меня видеть?

— Он сказал, что ты знаешь, где Таш.

— Ах, Таш. — Человек взял кости, подбросил их. Они упали на стол. Три шестёрки. Человек даже не посмотрел. — Все ищут Таш. Но никто не знает, что Таш не место. Таш — это условие. Как здоровье. Или любовь. Ты не можешь найти здоровье, ты можешь только быть здоровым. Ты не можешь найти любовь, ты можешь только любить. Таш — это состояние, при котором вселенная перестаёт врать.

— Я не философ, — сказал Раф. — Я пират.

— Пират — это философ, у которого есть весло и нет времени на споры. — Человек поднял глаза. Они были обычными — серыми, с мелкой рябью, как вода в ветреный день. Но что-то в них было не так. Раф понял, что зрачки у человека не расширялись и не сужались. Они были застывшими, как у куклы. — Ладно. Я пойду с тобой. Но не потому, что ты меня позвал. И не потому, что Бензо меня ждёт. А потому что я давно не был на Гнилом Зубе. Там хорошо пахнет. Страхом и надеждой. Это мой любимый букет.

Человек встал, и Раф заметил, что он не касается пола. Между его башмаками и деревянными досками была тонкая, в палец, щель. Он парил. Или стоял на чём-то невидимом. Раф решил не спрашивать.

— Идём, — сказал человек. — Только захвачу свои кости. И чай. И кинжал. И, пожалуй, чучело крокодила — он привык к моему голосу, без меня заскучает.

Раф вышел из дома, и дом за его спиной вздохнул — всем зданием, как живое существо. Человек шёл следом, неся под мышкой чучело крокодила, и его башмаки по-прежнему не касались земли.

Когда они спустились к лодке, человек остановился.

— Твоя лодка, — сказал он. — Она помнит обиды. Это хорошо. Обиженные служат дольше верных.

Раф помог человеку сесть в лодку. Чучело крокодила устроили на корме, где оно смотрело пустыми глазами на горизонт. Раф оттолкнулся от чёрного песка, и лодка послушно развернулась к морю.

Обратный путь был тихим. Человек не говорил ни слова, только перекатывал кости в ладони, и их стук был похож на сердцебиение — ровный, гипнотический. Раф грёб. Вёсла скрипели.

Гнилой Зуб встретил их тем же запахом — рыба, сера, сладкая гниль. Но теперь к этому букету добавилось что-то новое. Дым. Не тот, что от трубы, а тяжёлый, маслянистый, похожий на тот, что поднимается от сырых дров, когда их пытаются зажечь в дождь. Раф нахмурился. Такой дым означал одно: на острове жгли не дерево. Жгли ткань. Или кожу. Или что-то, что не хотело гореть, но его заставляли.

Человек с костями — Раф так и не узнал его имени — сидел на корме рядом с чучелом крокодила и улыбался. Улыбка его не изменилась, но в ней появился оттенок, которого раньше не было. Любопытство. Голодное, острое, как лезвие, которое только что наточили.

— Что-то случилось, — сказал он. Не спросил. Утвердил. — На острове кто-то злится. Я чувствую злость кончиками пальцев. Она вибрирует в воздухе, как струна, на которой играют смычком из наждака.

Лодка ткнулась в причал. Дом на курьих ногах стоял на месте, но одна из его лап была поджата — как у собаки, которая готовится к прыжку. Или к бегству. Раф вылез первый, протянул руку человеку. Тот проигнорировал руку, шагнул на доски причала, и его башмаки наконец коснулись твёрдой поверхности — но только на секунду. Потом он снова приподнялся на палец, как будто земля была слишком грязной, чтобы на неё наступать.

— Бензо! — крикнул Раф. — Я привёл твоего гостя!

Ответа не было. Дверь дома была открыта, но не распахнута — приоткрыта, как веко спящего человека, который слышит шум, но не хочет просыпаться. Изнутри пахло не старыми картами и сушёными медузами. Пахло кровью. Свежей, ещё тёплой, с металлическим оттенком, который всегда застревает в носу и не выветривается даже после трёх часов на ветру.

Раф достал кинжал. Не тот, что видел на столе у человека — свой, старый, с рукоятью, обмотанной верёвкой, которая впитала столько пота, что стала чёрной, как уголь. Лезвие было зазубренным не от времени — Раф сам сделал эти зазубрины, потому что гладкий клинок казался ему слишком честным для мира, где честность умирает первой.

Он вошёл внутрь.

Бензо сидел в своём кресле из коралла. Сидел прямо, руки на подлокотниках, голова чуть наклонена вправо — как будто он слушал что-то, что никто больше не слышал. Его сросшиеся веки были открыты. Под ними не было белой глазури, которую Раф видел в прошлый раз. Там были глаза. Настоящие, живые, голубые, как вода в проруби. Но они смотрели не на Рафа. Они смотрели в потолок, и в их взгляде не было ничего — ни мысли, ни чувства, ни даже той пустоты, которая бывает у мёртвых. Это был взгляд предмета. Вещи. Кресла, например.

На груди Бензо лежала игральная кость. Одна. Чёрная, с белыми точками, которые складывались в пятёрку.

— Он мёртв, — сказал Раф. Голос его прозвучал глухо, как удар по сырому дереву.

— Мёртв? — Человек с костями вошёл следом, поставил чучело крокодила у порога, подошёл к креслу. Он наклонился, заглянул в голубые глаза Бензо, понюхал воздух у его губ. — Нет. Не мёртв. Это хуже, чем мёртв. У него забрали память. Все воспоминания. До единого. Он теперь как новый лист бумаги — чистый, белый, и любой может написать на нём что угодно.

Раф подошёл ближе. Бензо дышал. Еле слышно, с перерывом в несколько секунд, но дышал. Его пальцы шевелились — автоматически, как лапки насекомого, которое ещё не поняло, что его оторвали от тела.

— Кто это сделал? — спросил Раф.

Человек взял кость с груди Бензо, поднёс к глазам. Точки на ней не были точками. Это были крошечные отверстия — в них кто-то вставил иглы, вытащил, и остались дырочки, такие маленькие, что их можно было разглядеть только если знать, куда смотреть.

— Это моя кость, — сказал человек спокойно, как о погоде. — Я её потерял три года назад. Или четыре. Время, знаешь ли. Или не потерял — её украли. Украли, чтобы сделать ключ. Или отмычку. Видишь эти дырочки? Это не точки. Это карта. Карта того, где находится Таш. Бензо хотел её найти. Кто-то другой тоже захотел. И этот кто-то пришёл раньше тебя.

— Бензо сказал, что ты знаешь, где Таш.

— Бензо много чего говорил. Он был болтлив, как колокольчик на шее кота — звенит, а зачем, никто не помнит. — Человек сунул кость в карман. — Я знаю не где. Я знаю как. Но теперь, когда Бензо пуст, я не могу ему помочь. Он хотел карту. Карта была в нём. В его воспоминаниях. Он спрятал её так глубоко, что даже я не мог её достать без его разрешения. А теперь она уплыла. Как вода сквозь пальцы.

— Её можно вернуть?

— Можно. Если найти того, кто забрал воспоминания. Он их не выбросил — такие вещи не выбрасывают. Он их хранит. В себе. Или в чём-то, что всегда носит с собой. — Человек повернулся к Рафу. Его серые глаза с застывшими зрачками стали глубже — как два колодца, в которых отражается одно и то же небо, но по-разному. — Ты хочешь Таш, Раф Карра. Я хочу вернуть то, что украли — не только кость, но и моё время, которое этот вор заставил меня потратить на ожидание. Бензо хотел карту, но Бензо теперь — овощ, который умеет дышать. У нас есть общий враг.

— Я не ищу врагов. Я ищу Таш.

— Таш без карты — это стихи без рифмы. Ты можешь их прочитать, но они не заденут тебя за живое. — Человек достал свои три кости, подбросил. Они упали на пол — две единицы и двойка. Человек даже не посмотрел. — Я помогу тебе найти вора. Вор знает, где карта. Карта ведёт к Таш. Всё просто, как удар топора. Если, конечно, ты не боишься ударов.

Раф посмотрел на Бензо. Старик сидел в кресле, глядя в потолок, и его пальцы продолжали шевелиться — рисовали в воздухе что-то, что осталось только в мышцах, но не в памяти. Раф почувствовал что-то, что не мог назвать. Не жалость — жалость была бы слишком простой. Не страх — страх был бы слишком умным. Это было похоже на то чувство, когда смотришь на свой старый сапог, который проносил три года, и понимаешь, что завтра купишь новый, но этот выбросить не поднимается рука.