Радик Яхин – Елизавета Балконская (страница 5)

Она смотрела в его серые глаза и видела в них такую боль, что собственное сердце разрывалось.

— Я люблю тебя, — прошептала она. — Безумно люблю. Но дети — это часть меня. Я не могу их вырезать.

— Я знаю. — Он обнял её. — Мы что-нибудь придумаем. Обязательно придумаем. Только не уходи. Не бросай меня. Я без тебя не выживу.

Они простояли так до утра, обнявшись, не в силах разжать руки. А утром Елизавета приняла решение: она останется. Но будет бороться за детей.

Через месяц, когда страсти немного улеглись, Елизавета решилась на отчаянный шаг — пробраться в свой бывший дом, чтобы увидеть детей. Александр отговаривал, говорил, что это опасно, что её могут арестовать, но она настояла.

Вечером, когда стемнело, она подошла к знакомому особняку на Английской набережной. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно за версту. Она знала, что в это время дети уже спят, а прислуга ужинает в людской. Чёрный ход был не заперт — Дуняша обещала оставить.

Она скользнула в дом, поднялась по лестнице, знакомой с детства. Вот комната Миши. Она приоткрыла дверь — сын спал, раскинув руки, его светлые волосы разметались по подушке. Елизавета подошла, опустилась на колени у кровати, зарылась лицом в одеяло, вдыхая родной запах.

— Мишенька, — шептала она. — Прости меня, прости.

Мальчик пошевелился, открыл глаза и вдруг увидел мать.

— Мама? — сонно пробормотал он. — Ты пришла?

— Я пришла, родной. Я здесь.

— А где ты была? Папа сказал, ты уехала далеко.

— Я уехала, но я вернусь. Обязательно вернусь. Ты верь мне, хорошо? Я тебя очень люблю.

— Я тоже тебя люблю, — Миша обнял её за шею. — Не уезжай больше.

— Я постараюсь. Спи, мой хороший.

Она сидела с ним, пока он не уснул, потом пошла в комнату Катеньки. Годовалая дочка спала в своей кроватке, сосала палец, смешно нахмурив бровки. Елизавета смотрела на неё и плакала беззвучно, чтобы не разбудить.

— Прости меня, маленькая, — шептала она. — Мама тебя любит. Всегда будет любить.

Она не знала, сколько просидела так. Очнулась от шума за дверью.

— Барыня, уходите скорее! — это была Дуняша. — Князь вернулся раньше, он в кабинет пошёл, сейчас может сюда подняться!

Елизавета вскочила, поцеловала дочку, выбежала. Спустилась по чёрной лестнице, выскочила во двор, перелезла через забор. Бежала по набережной, не разбирая дороги, и только у моста остановилась, переводя дыхание.

Она видела детей. Она дотронулась до них. Она сказала им, что любит. Теперь можно было жить дальше.

Вернувшись домой, она упала в объятия Александра и разрыдалась.

— Я их видела, — рыдала она. — Они такие родные, такие хорошие. Как я буду без них жить?

— Мы будем жить, — твёрдо сказал он. — И мы добьёмся, чтобы они были с нами. Я обещаю.

Прошло полгода. Елизавета и Александр жили в маленькой квартире на Песках, вдали от центра, где их никто не знал. Она научилась готовить, стирать, убирать — всему тому, чем раньше занималась прислуга. Руки её, привыкшие только к перу и вышиванию, огрубели от воды и щёлока, но она не жаловалась.

Александр служил, получал небольшое жалованье, которого едва хватало на жизнь. Они экономили на всём — не ходили в театры, не покупали новых платьев, ели просто и дёшево. Но по вечерам сидели обнявшись у маленькой печки-буржуйки и были счастливы.

Счастье это омрачалось только одним — разлукой с детьми. Пётр Ильич сдержал слово: Елизавете запретили даже приближаться к дому. Дуняшу уволили, и теперь у неё не было никакой связи с прежней жизнью. Она писала письма детям, но знала, что муж их выбрасывает, не читая.

— Я так больше не могу, — сказала она однажды Александру. — Давай уедем. Уедем далеко, где нас никто не знает, где мы сможем начать всё сначала.

— Куда уедем? — спросил он.

— Куда угодно. В Москву, в Киев, в Одессу. Хоть в Сибирь. Лишь бы начать новую жизнь.

Александр задумался. Он любил Петербург, свою службу, своих друзей-офицеров. Но любовь к Елизавете была сильнее.

— Хорошо, — сказал он. — Я подам в отставку. У меня есть немного денег, скоплено за эти годы. На первое время хватит. А там найдём работу.

— Ты правда готов на это? Ради меня?

— Я готов на всё, Лизонька. Ты же знаешь.

Они решили уехать через месяц, тайно, чтобы никто не знал. Александр оформил отставку, сославшись на болезнь. Елизавета потихоньку собирала вещи, продавала те немногие драгоценности, что остались.

В ночь отъезда они сидели на чемоданах, глядя на пустые стены комнаты, где прожили полгода.

— Не страшно? — спросил Александр.

— Страшно, — призналась она. — Но с тобой — не страшно.

Они вышли на улицу, сели в нанятый экипаж и поехали на вокзал. Петербург провожал их мокрым снегом и холодным ветром. Елизавета смотрела в окно на уплывающие огни и чувствовала, как уходит прошлое. Навсегда.

Поезд уносил их на юг, в тёплые края. Они ехали в общем вагоне, среди простого люда — крестьян, мастеровых, мелких торговцев. Елизавета впервые в жизни оказалась так близко к тем, кого раньше видела только издали. Её удивляло всё: и запахи, и говор, и непринуждённость, с которой люди общались друг с другом.

— Барыня, чайку? — предложила соседка, пожилая женщина в платке.

— Спасибо, — Елизавета взяла кружку, стараясь не показать, что никогда не пила из такой посуды.

— Далеко едете? — спросила женщина.

— В Одессу, — ответил Александр.

— По делам али к родне?

— К родне, — соврал он.

Женщина понимающе кивнула и больше не спрашивала. В поезде вообще было принято не задавать лишних вопросов — каждый ехал со своей судьбой.

Ночью, когда все спали, Елизавета и Александр вышли в тамбур. Стояли, обнявшись, глядя в тёмное окно, за которым мелькали редкие огоньки станций.

— Я боюсь, Саша, — прошептала она. — Вдруг у нас ничего не получится?

— Получится, — твёрдо сказал он. — Мы сильные. Мы любим друг друга. Это главное.

— А если нас найдут? Если муж подаст в розыск?

— Не найдёт. Я сменил фамилию. В документах я теперь просто Александр Михайлов, отставной поручик. А ты — Елизавета Михайлова, моя жена. Никто не свяжет нас с Петербургом.

— А если свяжут?

— Тогда будем бежать дальше. Земля большая.

Она прижалась к нему, чувствуя тепло его тела сквозь шинель.

— Я люблю тебя, — сказала она. — Что бы ни случилось, я люблю тебя.

Они остановились в Киеве — Александр решил, что смена поезда и несколько дней отдыха помогут собраться с мыслями. Сняли комнату на Подоле, в старом доме с покосившимися ставнями и двором, заросшим акацией.

Хозяйка, добрая еврейская женщина по имени Сарра, накормила их борщом с пампушками и расспросила о житье-бытье. Елизавета, наученная горьким опытом, отвечала уклончиво: едем, мол, к родственникам в Одессу, ищем лучшей доли.

— Ой, все ищут лучшей доли, — вздохнула Сарра. — А доля сама человека ищет. Только не всегда находит.

Вечером они гуляли по Владимирской горке, смотрели на Днепр, на золотые купола Лавры. Елизавета вдруг почувствовала странное спокойствие. Впервые за много месяцев её не мучили кошмары, не преследовали призраки прошлого.

— Саша, — сказала она. — А может, нам здесь остаться?

— В Киеве?

— Да. Посмотри, как красиво. И люди простые, добрые. Мы могли бы начать новую жизнь здесь.

— А работа? Я должен найти службу. У меня военный опыт, я могу устроиться в какое-нибудь ведомство или преподавать фехтование.

— А я могу давать уроки французского. Или шить. Я научилась неплохо шить.