Рада Теплинская – Душа на замену (страница 3)

Но стоило мне по-настоящему осознать эту чудесную трансформацию, стоило мне попытаться понять, что происходит, как всё внезапно и без предупреждения погрузилось в кромешную тьму. Это было не постепенное угасание света, не медленное скольжение в небытие, а резкий, мгновенный обрыв, как будто невидимая рука просто выключила свет в комнате моего сознания. Я почувствовала сильное, почти физическое разочарование и глубокое сожаление из-за того, что не смогла досмотреть этот невероятно реальный и захватывающий «глюк», эту фантастическую галлюцинацию до конца. Он был таким живым, таким необычным, таким убедительным, что на мгновение я почти поверила в его полную реальность.

Реальность, та самая, что была до «глюка», возвращалась постепенно, не рывком, не резким толчком, а мягким, медленным наплывом, словно я не очнулась от беспамятства и комы, а просто медленно просыпалась после очень глубокого, исцеляющего сна. Первое, что я заметила — или, скорее, не заметила, — это отсутствие привычного механического писка аппаратуры, который так долго преследовал меня, сливаясь с собственным сердцебиением и дыханием. Эта тишина была удивительной, почти оглушительной в своей непривычности, и я, не торопясь открывать глаза, стала с максимальной сосредоточенностью вслушиваться в окружающий мир, пытаясь уловить хоть какую-то его частичку.

Постепенно реальность начала наполняться звуками, словно оживая вокруг меня, проступая сквозь туман. Сначала это было тихое, едва различимое шуршание — возможно, ткань задевала что-то, а может, это был лёгкий ветерок, доносившийся откуда-то. Затем послышалось невнятное, приглушённое бормотание, доносившееся издалека, слишком тихое, чтобы разобрать слова или даже отдельные голоса, но достаточно отчётливое, чтобы понять: рядом есть люди. И наконец сквозь то, что мне показалось открытым, но тщательно занавешенным плотной тканью окном, стали доноситься звуки леса. Мелодичный, многоголосый шелест листьев на лёгком ветру, жизнерадостное пение птиц, изредка прерываемое отдалённым, но отчётливым лаем собак и даже низким, довольным ржанием лошадей. Это был целый мир, пробуждающийся к жизни, и он был совершенно не похож на стерильную тишину больничной палаты.

Я пыталась собрать воедино эту мозаику звуков и ощущений, чтобы понять, где нахожусь, но в голову не приходило ничего толкового, никаких логических объяснений. Последние воспоминания были обрывочными, туманными, а окружающая обстановка ничем не напоминала больничную палату, к которой я, к сожалению, успела привыкнуть. Если бы я была в комнате одна, я бы немедленно открыла глаза, чтобы осмотреться и понять, что происходит, но почему-то что-то глубоко внутри меня подсказывало, что пока не стоит выдавать, что я очнулась. Это было не логическое рассуждение, а сильное, чисто инстинктивное чувство самосохранения, острое предупреждение о том, что лучше оставаться невидимым наблюдателем и не выдавать своего пробуждения, пока я не пойму, кто вокруг и насколько безопасна моя ситуация.

И тут, к моему огромному удивлению, перешедшему в почти безграничную радость, я отчётливо поймала себя на мысли, что могу пошевелить пальцами руки. Сначала левой, затем очень осторожно — правой. Затем я попробовала так же осторожно, почти незаметно пошевелить пальцами ног. Они тоже слушались! Мышцы, которые совсем недавно казались чужими и абсолютно неподвижными, теперь отзывались на мои слабые, нерешительные команды. Это было невероятное достижение, маленький, но ощутимый триумф после долгого царства бессилия. Но я пока боялась пошевелиться по-настоящему, например, пошевелить рукой или ногой, чтобы не разрушить эту хрупкую связь с телом. Я слишком долго пребывала в оцепенении и боялась, что любое резкое движение может внезапно вернуть мне прежнюю беспомощность или, что ещё хуже, выдать моё пробуждение тем, чьё невнятное бормотание доносилось откуда-то издалека, из-за невидимой преграды.

Теперь

Неземное, почти сказочное состояние, в котором я пребывала, — странный коктейль из дезориентации и зарождающегося удивления, пока я пыталась разобраться в этих новых, чужих ощущениях, — внезапно рухнуло. Резкий, уверенный удар эхом разнёсся по комнате, дверь заскрипела на петлях, а затем закрылась с окончательностью, которая говорила о вторжении, а не об уходе. Похоже, пришёл кто-то ещё.

Тихая, почти благоговейная тишина, окутывавшая меня до этого, сменилась нарастающим потоком звуков. Послышался тихий шорох шагов, осторожных, но целеустремлённых, и с каждым ударом моего только что пробудившегося, но всё ещё незнакомого мне сердца он становился всё отчётливее. Затем раздался отчётливый, гулкий стук предметов, которые клали — или, возможно, бесцеремонно бросали — на ближайшую поверхность, скорее всего на стол. Звяканье чего-то металлического, тихий шорох ткани, приглушённый стук чего-то, похожего на глиняный кувшин… какофония едва различимых звуков, свидетельствующих о продуманном, возможно, ритуальном появлении.

А потом послышались приглушённые голоса. Тихий, почти заговорщический шёпот, но достаточно громкий, чтобы пробиться сквозь туман в моей голове.

— Как… как она? — Голос, едва различимый из-за шёпота, был до жути знаком. Я узнала его — леденящее душу эхо того неистового, почти истерического тона, который наполнял воздух во время тех травмирующих событий, что предшествовали моему пробуждению. В нём слышалось нетерпение, едва скрываемое за вынужденной тишиной.

— Когда мы можем ожидать, что она наконец придёт в сознание? У нас мало времени, и… становится всё труднее просто скрывать тот факт, что с ней происходит что-то серьёзное и необратимое.

Казалось, что каждое нервное окончание в моём странном новом теле гудит от неистовой энергии, стремясь уловить каждый слог. И всё же, несмотря на растущий страх, меня захлестнула странная, почти отстранённая волна облегчения. Она. Это слово, словно спасательный плот, на мгновение вырвало меня из круговорота «я». Они обсуждали не меня, не моё раздробленное состояние. Я была просто наблюдателем, призрачным присутствием, оказавшимся на периферии чужого кризиса.

Но затем, так же быстро, как и наступило, облегчение исчезло, сменившись автоматической, инстинктивной тревогой. С ней было что-то глубоко неправильное. От этого небрежного, но многозначительного замечания у меня по спине пробежали мурашки, натягивая невидимые нити, которые связывали меня с этой разворачивающейся драмой. Моя внутренняя борьба, это отчаянное колебание между наблюдателем и участником, было настолько интенсивным, что я чуть не пропустил последовавший за этим решающий ответ.

— Всё… всё сейчас в порядке. Но она может оставаться без сознания ещё пару дней. — Второй голос был спокойнее, размереннее, но в нём слышалась усталость и профессиональная отстранённость, которая пугала почти так же сильно, как неистовая энергия первого голоса. — В конце концов, внедрение новой души — невероятно трудоёмкий процесс. Он отнимает много сил. Мы… мы не смогли вернуть прежнюю душу, а новая, судя по всему, с самого начала была довольно хрупкой. Честно говоря, это чудо, что ритуал вообще удался. — Значительная пауза, наполненная невысказанными предположениями, прежде чем голос продолжил, став ещё тише. — Вы ведь понимаете, не так ли, что по сути это будет совершенно другой человек, просто заключённый в ту же физическую оболочку?

У меня перехватило дыхание. Совершенно другой человек… в той же физической оболочке. Эти слова не просто эхом отозвались в моей голове; они прогремели в самом моём существе, вызвав холодную, ужасающую волну узнавания. Отстранённое облегчение сменилось парализующим ужасом. Она была не просто она; она была мной. Эта оболочка, эти ощущения, эта новая реальность — они были моими. Я была «новой душой», хрупкой заменой, призраком в машине.

— Это, — резко, как удар хлыста, прозвучал первый голос, разрезая тяжёлую тишину, наступившую после этого откровения, — тебя совершенно не касается. С этого момента это наши проблемы. Твоя обязанность — держать рот на замке, придержать язык, по крайней мере в обозримом будущем. Никто, абсолютно никто не должен узнать о нашем… нашем маленьком секрете. — Слова были пронизаны ядовитой угрозой, не оставляющей сомнений в намерениях говорящего. — И нам нужно придумать правдоподобное объяснение для слуг и для всех остальных, почему она так долго и так необъяснимо болела. Что ещё важнее, нам нужно решить, что именно мы скажем ей, когда она наконец очнётся. У меня нет желания разбираться с кучей проблем или, что ещё хуже, с подозрениями других в том, что она сошла с ума.

Воздух трещал от дерзости их махинаций. Они создавали моё прошлое, планировали моё будущее, пока я пребывала в этом мучительном подвешенном состоянии.

— Понял, — ответил второй голос, и в его профессиональном тоне послышалась нотка смирения. — Я сформулирую наиболее подходящее объяснение для… состояния вашей подопечной и для её «потери памяти». Что касается того, как объяснить ей произошедшее, у меня есть некоторый опыт в подобных вопросах. Теперь остаётся только молиться, чтобы душа была достаточно гибкой и стойкой, чтобы принять случившееся.