Рада Теплинская – Душа на замену (страница 26)

Той ночью, когда я наконец погрузилась в мягкие, уютные объятия своей постели, меня согревало изнутри неоспоримое чувство триумфа. Даже надвигающаяся тень завтрашнего возвращения Льера Виллема, человека, чья суровая манера поведения и скрупулезное следование традициям обычно навевали на меня уныние, не могла омрачить моих светлых чувств. Как правило, одной мысли о его придирчивых проверках и едва скрываемом неодобрении было достаточно, чтобы испортить мне удовольствие от любой личной победы. Но не сегодня. Сегодня вечером я стала свидетелем чего-то поистине невероятного, чего-то, что не только подтвердило эффективность моих нетрадиционных методов, но и подтвердило правильность моего собственного уникального, зачастую одинокого пути.

И появление учителей тоже не вызвало у меня страха, только вновь пробудило чувство предвкушения и даже радости. Я никогда не чуралась учёбы; наоборот, я буквально жаждала знаний. Глубокие, точные и практические знания были моим самым мощным оружием, моим самым надёжным щитом от зачастую непредсказуемых нападок неопределённого будущего. В мире, где каждое преимущество имело решающее значение, где само выживание было ежедневной, зачастую опасной, борьбой, знания были не просто силой — они были моим спасательным кругом, позволяющим плести сложные узоры в хаосе.

Наконец я погрузилась в сон, убаюканная довольным низким урчанием драконицы, которое мягко отдавалось в половицах под моей кроватью. Это был уютный, умиротворяющий аккомпанемент к тихой буре моих собственных торжествующих мыслей, мелодичное эхо нашего общего удовлетворения, тонкая, первобытная колыбельная о будущих возможностях, которые открываются прямо за завесой сна.

Утро началось не просто рано, оно наступило, казалось, всего через несколько коротких часов беспокойного сна, когда первые, ещё робкие лучи нового дня начали пробиваться сквозь тяжёлые шторы, окрашивая комнату в мягкие пастельные тона. Быстро, почти машинально, я съела лёгкий завтрак, состоявший из травяного чая и тонкого ломтика хлеба, и не менее проворно, но тщательно, как того требовали правила приличия, оделась. Прислуга, суетившаяся вокруг меня с привычной отстраненностью, помогала мне с застежками и лентами, пока я мысленно готовилась к предстоящей встрече. Напряжение нарастало с каждой минутой, пока в дверях не появилась Лисия, моя верная горничная. Ее лицо светилось сдержанным волнением. «Они уже здесь, госпожа», — тихо сообщила она, и это простое известие мгновенно развеяло остатки утренней сонливости, наполнив воздух предвкушением. Мой опекун, льер Олистен, не заставил себя долго ждать.

Его появление было подобно вихрю в тихой комнате, несмотря на то, что он двигался спокойно. Высокий, с мощными плечами, он излучал властную, но в то же время сдержанную энергию. Его пронзительный и внимательный взгляд скользнул по мне, словно сканируя каждую деталь моего облика, оценивая и анализируя. Я чувствовала себя под микроскопом, стараясь сохранять невозмутимый вид и тщательно продуманную позу. Затем его взгляд скользнул по комнате, медленно обшаривая каждый уголок. Он задержался у комода, где я как бы невзначай разложила несколько любовных романов в ярких обложках — моя небольшая, но тщательно спланированная провокация. Один из них, с девичьим личиком на обложке и многообещающим названием, он даже взял со стола, задумчиво пролистал несколько страниц и лишь потом, к моему внутреннему ликованию, удовлетворенно хмыкнул. Чтобы поддержать легенду о невинной, немного наивной девушке, я изобразила лёгкое смущение, покраснела и опустила глаза, слегка теребя подол платья. Это была игра, спектакль, и, судя по тому, что он на секунду замолчал, а затем едва заметно кивнул, он остался доволен моим поведением. Я же, скрывая за опущенными веками блеск веселья в глазах, с трудом сдерживала широкую улыбку, предвкушая задуманную шалость, которая ждала своего часа.

Идти пришлось совсем недалеко, что само по себе стало небольшим сюрпризом. Оказалось, что одну из гостевых комнат, расположенную этажом ниже, спешно переоборудовали в учебный класс. Говорить «переоборудовали» было бы слишком громко: просто вынесли громоздкую кровать, а на ее место посреди комнаты небрежно поставили большой стол и один стул. У окна примостилась тренога с небольшой доской для письма мелом, а рядом — еще одно кресло и массивный стол, очевидно, предназначенные для учителя. Комната казалась пустой и гулкой, в ней стоял лёгкий запах старых книг и свежего мела, что само по себе противоречило её прежнему назначению.

31

В этой импровизированной аудитории нас ждали три человека, или, точнее, три дракона, потому что у каждого из них были отличительные знаки их истинной сущности — тонкие изящные драконьи татуировки или едва заметные переливы в глазах. Первым был высокий сухощавый старичок с удивительно длинными седыми волосами и такой же белой, роскошной, как у Хоттабыча, бородой. Его проницательные глаза смотрели изучающе, но беззлобно. Он должен был посвятить меня в тонкости математики, а также познакомить с древними обычаями и традициями драконов и, что немаловажно, объяснить особенности законодательства Алидии — обширного и сложного предмета. Второй, самый молодой из троицы, был высоким и гибким, с лёгкой, почти танцевальной походкой. Его представили как учителя танцев и этикета. Третий мужчина, по возрасту очень похожий на моего опекуна, такой же крепкий и широкоплечий, с цепким взглядом, был назначен наставником по магии и целительству, а также должен был помочь мне с чистописанием. Мне сразу подумалось, что это очень, очень удобно — один человек на столько ответственных предметов. И не сэкономили ли на мне в очередной раз? Но, как говорится, я не удивлена — уже привыкла к такому подходу.

Кроме того, мне сообщили, что с завтрашнего дня перед ужином старший конюх будет проводить со мной занятия по верховой езде. Капля сомнения в том, что «папа» экономил на всём, превратилась в твёрдую уверенность. Однако в этом странном наборе требований нового опекуна, помимо явной экономии, крылись и другие подтексты. Его высокие требования к моему уровню подготовки одновременно пугали и вселяли надежду. Ведь, наверное, вряд ли будут так основательно обучать девушку, единственная цель принятия в семью которой — зачать и умереть, желательно сразу после родов. Этот внутренний конфликт был мучительным, но давал слабый лучик надежды. Я очень надеялась, что никто ещё не в курсе того, что моя собственная драконица уже вылупилась и у меня появился таинственный знак жизни. Отогнав эти тревожные и печальные мысли, я глубоко вздохнула и решительно направилась к столу, готовая получать знания.

Расписание, составленное для меня, оказалось настоящим академическим испытанием. Оно было настолько плотным и насыщенным, что у меня практически не оставалось времени ни на что другое, кроме еды и небольшого количества сна. Каждый день был расписан по часам, без единой свободной минуты для отдыха или личных занятий. Хорошо хоть один день в неделю, обычно среду, мне давали выходной. И то, как я понимала, не из жалости ко мне, а потому, что именно в этот день льер Олистен лично ездил в соседний городок за покупками. Чаще всего учителя, не желая оставаться в унылом, изолированном доме, напросились с ним, чтобы развеяться и что-нибудь себе купить. Надо сказать, что эти поездки явно не радовали моего опекуна — он предпочитал уединение и покой. Но тщательно продуманная конспирация, из-за которой пришлось отправить из дома большую часть прислуги во главе с управляющим, не оставляла ему выбора. Нужно было сохранять иллюзию обычной, немного обедневшей аристократической семьи, которая не может содержать большой штат прислуги. Как ни странно, мы с драконихой Диной были этому несказанно рады, ведь чем меньше глаз, тем больше свободы для нас обеих.

В те дни я продолжал свою тихую разведку в поместье, тщательно изучая потенциальные пути отступления и укромные уголки. Но я также находил время, чтобы внимательно осматривать небольшой клад, который я приобрёл. Они были, мягко говоря, скромными: горстка потускневших монет неизвестного происхождения, ценность которых, скорее всего, была ничтожной; сломанная брошь из простого металла с гравировкой, явно не драгоценная, возможно, семейная реликвия, имеющая сентиментальную ценность; и изящная подвеска на тонком плетёном шнурке из нитей, с гладким молочным камнем, напоминающим застывшую каплю лунного света.

Я знал, что Ари дорожила этими вещами. Вспышка её воспоминаний, шёпот её любви к ним заставили меня поверить, что они могут быть полезны и мне, могут принести мне утешение. Поэтому, поддавшись собственническому порыву, я собрал их, отнёс в свою комнату и аккуратно положил в потайной, искусно сшитый карман моего поношенного рюкзака — знакомый, успокаивающий груз из моей прошлой жизни. Тетрадь тоже оказалась в том же потайном месте. Но сначала я тщательно разорвал его на бесчисленное множество крошечных клочков, каждый из которых был кусочком моей тайны, и плотно завернул их в старую, забытую тряпку. Я лелеял тихую надежду, что мне удастся найти минутку уединения у потрескивающего камина, который теперь регулярно разжигали каждый вечер с тех пор, как появился смотритель, и сжечь их дотла, стерев все следы моего прежнего существования.