Quentin Bisch – Реальные истории. Девственник. ЛУ́На. Книга первая (страница 4)

Я сделал ещё одну затяжку, и на этот раз кашель был слабее. Дым уже не казался таким горьким, наверное я уже привыкал.

Лёгкий ветерок прошелестел листьями, и озеро перед нами слегка задрожало.

Кэп докурил сигарету и раздавил окурок о камень.

Глава 4. КВЕНТИН: Диалог в сумерках

Близость — это не расстояние, а возможность быть услышанным, даже когда молчишь.

Продолжение того же вечера.

Мы пребывали в ленивом оцепенении. И тут этот покой был разрезан — не разорван, а именно изящно разрезан — весёлым голосом ЛУ́Ны.

— О, привет, Такахиро! Как провёл каникулы?

Мы обернулись синхронно. Такахиро, который до этого момента смотрел в небо с видом человека, размышляющего о бренности бытия, вдруг оживился. В его глазах вспыхнула искра.

— Отлично. У меня новая девушка!

ЛУ́На посмотрела на него с тем знакомым сочетанием нежности и лёгкого презрения, который она приберегала для таких моментов.

— Ты сексист, — заявила она беззлобно. — Твоя единственная жизненная миссия — пристроить свой драгоценный член какой-нибудь доверчивой девушке. Вы, мальчики, в конечном счёте используете нас как временное пристанище для своего одиночества и гормонов.

— Неправда, — парировал Такахиро, и в его голосе послышалось негодование, почти трогательная обида. — Она меня любит. И, поверь, она получает от этого удовольствия ничуть не меньше моего. А ты… — он сделал паузу, подбирая слова, — ты просто слишком эмансипирована. Тебе стоит быть проще.

ЛУ́На фыркнула, и этот звук идеально вписался в жужжание насекомых вокруг.

— Попроще? — переспросила она, поднимая бровь. — Если бы я была «попроще», парни не липли бы ко мне так, как сейчас. Они липнут к загадкам, Такахиро, а не к «простым» девочкам.

— Наверное, ты права, — он пожал плечами, капитулируя с лёгкостью человека, который не слишком-то и верил в то, что говорил.

В этот момент Кэп вмешался:

— Кстати, мне нужно забрать вещи из общей комнаты. Вы же помните нашу летнюю традицию? Такахиро, пошли со мной. Шекспир, — он кивнул в мою сторону, — ты тоже пойдёшь, поможешь.

Но ЛУ́На тут же заявила свои права.

— Нет. Шекспир останется здесь. Со мной. Или я одна должна курить? К тому же… — тут её взгляд смягчился и обратился ко мне, — мы как раз пообщаемся. Познакомимся поближе.

— Окей, — коротко бросил Кэп. — Пошли, Такахиро.

Они развернулись и зашагали прочь, их силуэты постепенно растворялись в полутьме.

И в тот момент, глядя, как она закуривает, смотрит куда-то вдаль и на её лице играет лёгкая, почти невидимая улыбка, я понял одну простую и сложную вещь. Её авторитет в нашей маленькой компании был не просто неприкасаем. Он был подобен гравитационному полю — невидимому, но неумолимому. Парни не просто уважали её; они ценили её дружбу, как редкую монету, потому что в ней было что-то особенное — невыносимая и прекрасная сложность настоящей, живой жизни, которая отказывается быть «проще».

Они ушли, и мир внезапно сузился до расстояния между мной и ею. Я тоже закурил сигарету.

— Отлично, — произнесла она. — Теперь мы вдвоём. Ну, Шекспир, рассказывай. Чем живёшь? Чем увлекаешься? Какая твоя философия жизни?

Вопросы, которые в устах любого другого прозвучали бы как банальный допрос, у неё стали похожи на экзистенциальную анкету. И я обнаружил, что мой разум, обычно переполненный цитатами и готовыми ответами, представляет собой идеальную, оглушающую пустоту. Я стоял, чувствуя, как горит лицо, и думал о том, что вся человеческая речь — ужасно переоценённое изобретение.

— Ну… я не знаю, что сказать, — выдавил я наконец, и мои слова показались мне жалким подобием тех великих диалогов, что я так любил.

А волнение было странным, иррациональным, физическим — как будто всё моё естество превратилось в один гигантский, оголённый нерв. И корень его был в ней. В простом и невероятном факте её присутствия. Мне хотелось быть с ней больше всего на свете, и именно это желание парализовало меня, делая идиотом в самом важном разговоре моей жизни.

— У тебя есть девушка? — спросила она, переходя через пропасть формальностей прямо к сути.

— Нет, пока нет, — ответил я, и ощутил, как жар разливается по щекам с новой силой.

— Тебе нужно найти девушку! — провозгласила она с весёлой безжалостностью. — Ты же не собираешься дрочить всю оставшуюся жизнь? Гормоны есть гормоны. Это не дискуссионный клуб, это биология.

И вот тогда, отчаянно пытаясь отыграться, найти хоть какую-то твердыню в этом шторме моего смущения, я произнёс это. Я вложил в голос всю небрежность, на какую только был способен, сделал вид, что бросаю фразу мимоходом, хотя от её произнесения у меня перехватило дыхание.

— Я не знаю. Пока нет той, с которой я хотел бы встречаться. Ну, разве что с тобой… — протянул я.

Она рассмеялась. Это был не злой смех, а скорее звук полного, почти профессионального неверия.

— Со мной? — она покачала головой, смотря на меня с какой-то бесконечной жалостью и пониманием. — Ты шутишь? Я тебе не подхожу, Шекспир. Ты слишком хороший. Правильный. Поверь мне, со мной ты будешь только страдать. Я плохая. Я причиню тебе боль.

И самое ужасное было то, что она говорила это не как угрозу, а как констатацию погоды. Как прогноз, сулящий неизбежный ливень.

— Я всё же хотел бы попробовать, — начал было я, но ЛУ́На уже парила в другой реальности, где мои упрямые надежды не имели веса.

Она проигнорировала мою реплику с лёгкостью, которая ломала сердце.

— У меня на примете есть классная девчонка, — объявила она, её взгляд снова стал живым и предприимчивым. — Она тебе понравится. Я вас познакомлю сегодня вечером. Вечером мы бухаем и отмечаем новый учебный год! Ты же с нами?

— Конечно, — сказал я.

И пока я стоял там, с этим своим «конечно», я чувствовал, как дверца захлопнулась. Она предлагала мне билет на свой безумный карнавал, но место рядом с ней на карусели было уже занято — кем-то другим, какой-то другой, более лёгкой версией меня. А мне оставалось лишь смотреть со стороны и изображать улыбку.

ЛУ́На внезапно оживилась, её голос прозвучал так, будто она отыскала в кармане забытую конфету.

— Слушай, Квентин, а ты же любишь цитаты записывать, верно?

— Да, — подтвердил я, чувствуя, как эта простая констатация факта вдруг стала важной.

— Ну вот, — она посмотрела на меня с вызовом. — Назови мне цитату. Которая отражает твою жизненную философию.

Я заколебался на секунду, позволив вечеру заполнить паузу.

— М… даже если тебя съели, у тебя есть два выхода.

Она фыркнула, и в этом звуке было больше нежности, чем насмешки.

— Хм… То есть ты считаешь, что человек — капитан своей души и владелец своей судьбы, или что-то в этом роде?

— Конечно! — воскликнул я, и слова полились сами, горячие и убеждённые. — Я верю, что если очень стараться и идти к цели, можно добиться всего. И да, невозможное — возможно! Вся штука в том, что нельзя просто хотеть. Нужно делать.

ЛУ́На склонила голову набок, и я поймал отблеск в её глазах.

— И чего же ты хочешь добиться, например? Что в твоём понимании находится по ту сторону невозможного?

— Например, я хочу написать роман. О любви. Чтобы он стал бестселлером, чтобы его цитировали в интернете незнакомые друг с другом люди, чтобы он… чтобы о нём говорили.

— А ты знаешь, — её голос внезапно стал тихим, — сколько в мире неизвестных авторов, которые пишут день и ночь, и чьи имена никто и никогда не произнесёт? Ты видишь только вершину айсберга — тех, кому на роду написано быть на вершине. А под водой — тёмная, ледяная глыба из тех, кто старался, делал, рвал жилы, но им было не суждено. Совсем не суждено.

— Ты права, я не знаю, сколько их. Но я всё равно верю, что у человека есть выбор. Я верю, что мы можем.

— А как же войны? — спросила она, и вопрос повис в воздухе. — Разве у людей есть выбор? Ты думаешь, это можно было остановить, если бы очень захотеть? — Она смотрела на меня не моргая, и её глаза были как два тёмных озера, в которых тонули все мои наивные теории. — Зная историю, всю, с самого начала, и оглядываясь назад, ты понимаешь, что выхода нет. Всё идёт своим чередом. Всё предопределено. Если бы каждый человек мог решать свою судьбу, мир погрузился бы в хаос. Не так ли?

— Так война — это и есть хаос.

— Да. Но это упорядоченный хаос.

— В чём тогда его смысл? Зачем он?

— Он нужен для того, чтобы люди страдали.

— Зачем?

— Потому что те, с кем это случается, должны страдать. Карма. И если ты не знаешь причин своих страданий, это не значит, что они незаслуженны. Просто ты не помнишь своей прошлой жизни.

Она затянулась так глубоко, что огонёк добрался до фильтра, и бумага почернела. Мне показалось, она вот-вот вспыхнет и обожжёт ей пальцы.

— Мы все просто камни на орбите, Шекспир. Одни — Земли, другие — Луны. Я — Луна. Я притягиваю, отражаю чужой свет, но внутри холодно. И я не могу сойти с этой орбиты. Даже если очень захочу. Поэтому не пытайся меня спасти. Ты обожжёшься о мой холод.

Я стоял, ошеломлённый, чувствуя, как почва уходит у меня из-под ног. Её логика была отполирована до блеска. Всё вроде бы верно, но верить в это было равносильно духовному самоубийству. Верить в это значило отказаться от всего, во что я верил до сих пор: от свободы воли, от надежды, от возможности изменить свою судьбу.