Пётр Вершигора – Люди с чистой совестью (страница 79)
Лунц взглянул на меня и, поняв мое удивление, крикнул на ухо: — «Москва, аэро...» Дальше я не мог понять. Тогда он мимикой показал мне: воздух и решетку из пальцев.
— Аэростаты воздушного заграждения? — спросил я губами. Он утвердительно закивал головой.
Так вот какая ты, военная Москва!
Под ложечкой сладко засосало, в кабину пахнуло теплым летним воздухом. Самолет круто шел на посадку.
На аэродроме нас никто не встречал. На земле еще чуть брезжил рассвет.
В Москве, только что получив в Кремле первый орден Красного Знамени — еще за действия в Брянских лесах, — я встретил Коробова. Увидев меня, он каким-то особым взмахом рукава стер с ордена пылинки и пожелал удачи.
— Как наш проект?
— Забраковали. Утопия, говорят.
— Жаль... Хотя мы знали почти наверняка, что забракуют. Ну, откуда людям знать, что для лихих солдат, мыслителей и поэтов не существует границ? Откуда им знать это?..
— Петрович! Все так же увлекаешься?! Садись — прокачу!
Он лихо возил меня по городу в своем «Виллисе», сам сидя за рулем и искоса поглядывая на девушек-регулировщиц.
— Милая... Взмахни палочкой! Не видишь, какую бороду везу?
— А все же жаль, что забраковали...
Еще в рейде, сидя ночами на тряской тачанке, когда невозможно было заснуть, или в перерывах между боями, мы мечтали. Мы много мечтали с ним. Пусть простит читатель, если я посвящу его в эти фантазии. Еще тогда, до битвы на Курской дуге, имея смутные сведения от людей, прошедших полсвета, вырвавшихся из лагерей смерти, прошедших вдоль и поперек распростертую ниц Европу, мы могли судить о глухой подспудной борьбе порабощенных народов. Нас притягивала к себе Польша. Мы мечтали побродить по тылам врага в Бессарабии, Румынии и Чехословакии. Думали (чем чорт не шутит!) дорваться и до Германии. Так постепенно у нас возник план организации партизанского отряда в триста-четыреста человек. Он должен действовать на машинах, внезапно появляться и так же внезапно исчезать. У нас были сделаны расчеты и сметы и даже намечены штаты. Коробов улетел, взяв с собой все материалы.
Нашу идею назвали авантюрой. Но я и сейчас уверен, что это было возможно, и по сей день жалею, что капризная военная судьба не сделала меня вожаком этой отчаянной авантюры.
Я думал побыть еще недельку в Москве. Коробов добыл билеты в Большой театр.
Но на третий день меня вызвал генерал — мой начальник и подал узенький листик бумаги.
— Вам... Прочтите.
Это была радиограмма Руднева. Он звал в отряд. Новый рейд начинался раньше, чем мы предполагали.
— Сегодня есть лишний самолет. Можем целиком загрузить его всем необходимым для вас. Возьмете радистов, радиопитание. Обмундирование подбросим для разведчиков.
Полетите? Подумайте и скажите через полчаса. До вечера еще успеете побыть часок с семьей...
Конечно, встреча с семьей была радостной и хотелось продлить ее подольше. Но существовала и другая семья, большая, боевая. Она звала, настойчиво требовала к себе этим узеньким листочком радиограммы: «Передать Вершигоре: двенадцатого выходим в рейд. Если думаешь итти с нами, — прилетай не позже тринадцатого. Догонишь. На аэродроме оставляю за тобой взвод Гапоненко. Руднев».
Значит, очень я нужен был этому человеку.
Через полчаса генерал пожимал мне руку и говорил на прощанье:
— Желаю вам успеха. Желаю вам стать советским Лоуренсом.
«Нет, не лавры Лоуренса и не будущие награды зовут так неудержимо», — хотелось сказать в ответ генералу.
«Пойдем с нами», — звал Руднев, комиссар. «Пойдем», — требовали украинские девчата из подземелий Германии. «С неба звездочка упала и разбилась на льоду». «Торопись», — требовали товарищи, живые и погибшие. Память о Володе Шишове, Кольке Мудром, Дьячкове не позволяла оставаться здесь. «Мамочка! Если я погибну, ты не смей плакать! Ты гордись мною!»
Уже на аэродроме рассказал я жене о Косте.
— Смотри, если что случится, вырасти сына и, — когда сможет понять, — скажи ему эти слова. Запомнишь? «Не смей плакать! Ты гордись мною!»
— Как ты можешь погибнуть? Ведь сегодня тринадцатое июня!
— Да я и забыл. Ровно год. Елец. Саша Маслов и Брянские леса.
— Женька уже говорит «пальтизаны», — успокаивала меня жена, а на глазах слезы.
Взвыли моторы, и ветром сдуло слезу.
— Все же не забудь этих достойных человека слов Кости Дьячкова...
Машина взмыла и пошла ввысь. Под крылом мелькнула Москва и осталась позади. На земле вечерело.
В небе еще был день. До фронта осталось более часа. Пока долетим, и в небе будет ночь. Ночь с тринадцатого на четырнадцатое июня 1943 года.
Я встречал свой годичный партизанский юбилей.
«С неба звездочка упала и разбилась на льоду...»
Я вспомнил комиссара. Однажды он уезжал на совещание и не был в отряде полтора дня, а когда вернулся, быстро прошел по табору, раскинутому под соснами у болота, тревожно осматривая все вокруг. Затем подошел к штабу и облегченно сказал Базыме:
— Фф-у... Все в порядке... Соскучился я...
— Семья, родная семья, — улыбнулся понимающе Григорий Яковлевич.
Такое чувство было и у меня, когда машина шла через фронт. Затем его сменило тревожное: «А кончится война — тогда как? А ведь когда-нибудь она кончится. Как мы оставим эти родные степи, сосны, хаты и людей — товарищей!» И больно защемило сердце. А может быть, все это просто потому, что машина шла на высоте трех тысяч семисот метров? Немного морозило и перехватывало дыхание... Часа через четыре заметно потеплело. Внизу были видны костры. У костров люди, огненные нити ракет и сигнальные огни... Снижаемся.
И еще через минуту несколько мягких толчков, и самолет затормозил у последнего костра...
Вот мы и дома. Успею или не успею?
Самолет выруливал на дневку в лес. Летом ночи нехватало дотянуть обратно через фронт, и на аэродроме Сабурова организовали дневку. В одну ночь машина прилетала к нам, а на вторую — улетала обратно.
Меня встретили Гапоненко, Володя Лапин и бойцы тринадцатой роты. Оказывается, отряд двинулся еще вчера, и Руднев выслал взвод разведчиков встретить меня.
«Все-таки комиссар был уверен, что я приеду», — с радостью подумал я.
— Куда идем? — спросил я Володю.
— Не знаем.
Традиция ковпаковцев — никогда не спрашивать, куда и зачем идем, соблюдалась свято.
— А где отряд догоним?
— Комиссар приказал: дождетесь подполковника и двигайте по следу, — прямо на юг.
Через час, погрузив на две подводы груз и трех радистов, привезенных из Москвы, мы двинулись на юг. Отряд мы догнали на вторые сутки, на границе партизанского края. В эту ночь готовились форсировать с боем железку «Сарны—Коростень».
И как только я въехал в дубовую рощу на берегу реки, где под деревьями расположились бивуаком роты, на сердце стало легко и радостно. На поляне паслись кони, под повозками отдыхали после марша бойцы, многие купались в реке.
Штаб разместился в палатке из парашюта, выкрашенного в зеленый цвет.
— Письмо привез? — спросил Руднев.
— Нет, не привез. Не успел.
Он опечаленный отошел в сторону. Я так и не успел повидаться с семьей Руднева.
Меня окружили партизаны. Всем хотелось услышать о Москве.
Базыма сидел на траве, склонившись над картой, рядом примостился Войцехович, на машинке выстукивавший какой-то приказ.
Недалеко от палатки под развесистым дубом в генеральском одеянии сидел, по-турецки подогнув ноги, Ковпак и мурлыкал песню. Генеральские погоны поблескивали на солнце.
Я подошел к деду поздороваться. Он, щурясь на солнце, молча кивнул мне и подал руку с двумя негнущимися пальцами. Затем продолжал тихим фальцетом: