Пётр Вершигора – Люди с чистой совестью (страница 7)
Бывали случаи, что люди долетят до цели и потом не могут найти в себе силы для того, чтобы оторваться от самолета. Это чувство страха все парашютисты знают. Страшно прыгнуть сразу в холодную воду, но еще страшнее отделяться от самолета. Раньше случалось, что разведчиков привозили обратно. Они судорожно вцеплялись в самолет и никак не хотели прыгать. В таких случаях Юсупов, сопровождавший нас, добродушно брал человека за шиворот и пинком в заднее место вышвыривал за борт. Парашют был, действительно, автоматический и безотказный. Мы потом его называли «собачьим». Он веревкой с крюком на конце соединен со штангой, и перед вылетом тебя цепляют за этот крюк, и ты сидишь в машине, как собачка на веревке.
В «несчастливое» число 13 июня 1942 года я попрощался на аэродроме с женой. Фронта я так и не заметил. Стреляли зенитки, но самолет шел высоко.
Не прошло и двух часов, как парашют плавно спустил меня и радистку на правом берегу Десны. После этого мне приходилось еще раз десять пролетать фронт, и, по странному стечению обстоятельств, это бывало обязательно 13-е число. Итак, 13 июня 1942 года, поджав ноги, точно по инструкции, и свернувшись по инструкции на левый бок, подняв стропы и погасив парашют, я спустился на Малую землю. В то время эта Малая земля занимала пространство в сто тридцать километров в длину и километров семьдесят в ширину.
Эта площадь, по территории в четыре раза большая чем герцогство Люксембургское, была занята партизанами. Опираясь на эту партизанскую базу, я должен был по заданию командования развернуть разведывательную работу в тылу противника. Как это делать — я не знал. Правда, на протяжении десяти дней мы проходили «школу», где преподавался один и тот же предмет в разных вариантах. В общем мы представляли себе так: человеку, выброшенному в тыл, нужно всего бояться, чтобы его не видел никто из мирных жителей; бояться какой-то пресловутой полиции, которую мы себе представляли в виде дореволюционного полицейского с кокардой, с саблей, с «смит-вессоном» и с большими усами; надо бояться... словом, всего надо бояться. Но за плечами у меня уже был год войны... Удачно приземлившись и проделав все манипуляции с парашютом и грузом, выброшенным вслед за мной, я, сидя на пеньке, думал: наверное, я что-то сделал не по инструкции, потому что — хоть убей, а мне не страшно.
— Ну, как приземлились, благополучно? — раздался позади голос. Ко мне подошли девушка и парень и сказали, что они вышли меня встречать. Инструкция гласила, что мне надо их опасаться, но, при всем желании свято соблюдать инструкцию, у меня не было никакого настроения выполнять ее. Мы перекинулись несколькими фразами, чтобы выяснить друг у друга, кто мы и что мы. Они повели меня — это было уже часу во втором ночи — представляться командованию Объединенных партизанских отрядов. Объединение оказалось солидным. Это было нечто вроде партизанского «треста» или «синдиката», в который входило свыше восьмидесяти партизанских отрядов, действовавших здесь, так сказать, на кооперативных началах.
Командование объединения, собственно говоря, являлось лишь своеобразным пунктом сбора донесений, — местом, через которое при помощи одной единственной рации все действия партизанских отрядов сообщались на Большую землю. И Большая земля, по мере возможности, помогала партизанам ящиком патронов, свежей газетой, комплектом питания. А в остальном все действовали по принципу: «Дуй каждый во что горазд».
Приходилось мне встречать таких партизанских руководителей, которые мнили себя крупными стратегами, а на самом деле просто судьба и география войны поставили их на участок, где немцам нехватало сил для его оккупации. Чаще всего это были болота или болотистые леса. В эти места стекались многие оставшиеся в окружении бойцы и командиры. И верх над ними брал тот, у кого было больше инициативы, а чаще всего тот, у кого имелся единственный признак и ключ к власти в этих безвластных местах — маленькая радиостанция «Северок», связывавшая его с Большой землей.
Настоящими героями края были безвестные, не дожившие до триумфа партизанского движения бойцы, младшие и средние командиры Красной Армии и среди них лейтенант Стрелец. Его я уже не застал в живых, но легенды о нем мне рассказывали орловские крестьяне. Нигде так обнаженно, как в партизанской жизни, не виден действительный и фальшивый авторитет руководителей. В тылу у противника самым верным критерием работы партизан является мнение народа об отряде или об отдельной личности — руководителе.
Прежде чем пойти по партизанской дороге, то есть до встречи с Ковпаком, а затем и после встречи с ним, я видел несколько сотен партизанских отрядов, — им не было числа в немецком тылу, — и понял одну истину, которая гораздо позже была ярко выражена Ковпаком: надо делать так, как народ хочет. Очевидно, лейтенант Стрелец, которого я никогда не видел (в начале 1942 года он погиб смертью героя в жестоком бою с немцами в Брянских лесах), делал партизанское дело так, как этого хотел народ. Имя Стрельца было известно во всех деревушках, в селах, на железнодорожных станциях... О его славных набегах на эсэсовские эшелоны, на железнодорожные мосты, на формировавшуюся тогда немецкую полицию рассказывали в десятках вариантов.
Как я представлял себе полицию, готовясь в Ельце к вылету в тыл, я уже писал. Действительность оказалась совсем иной. Вот зарисовка с натуры, записанная на свежую память в первые дни моего пребывания в тылу.
К комиссару партизанского отряда имени 26 Бакинских комиссаров вводят невзрачного человека. На нем вылинявшая ситцевая рубаха в полоску, пестрядинные порты и опорки. В руках он мнет изжеванную кепку.
— Как фамилия?
— Плискунов. Митрофан Плискунов.
— Полицейский?
— Чаво?
— Полицейский, спрашиваю?
— Я-то?... Не-е... Я из охраны...
— Чего охраняешь?
— Чаво?
— Ты что дураком прикидываешься? Отвечай толком на вопросы. Что, где охранял? И от кого охранял?
— Дак мы здешние, хуторские. Оно известно, у кого хлеба хватат, тому нужды нет итти на службу. А как у нас нехватат, ну и мобилизовался, значит, по охоте, из-за хлеба, значит, в охрану. Путейскую охрану. На железной дороге.
— Винтовку дали?
— Чаво?.. Извиняйте... Известно, дали.
— Патроны?
— Десять штук.
— Полицейскую повязку тоже дали?...
— Полицейскую?.. Не... Вот эту дали.
Он вытаскивает из кармана замусоленный нарукавный знак. Эрзацрепс, на котором сквозь грязь и пыль проглядывают такие же грязные слова: «Шуцманншафт. Выгоничи».
— Что же ты очки тут втираешь? Значит, в полицию поступил, да еще добровольно.
«Шуцманншафт» мнет в руках замусоленную тряпку и затем в недоумении поднимает глаза, невинные глаза дурака.
— Поступил... Мобилизовался, значит, по собственной охоте, потому как дома жена, деток трое, а хлеба нету... — и он разводит руками.
— Сколько же тебе хлеба обещали?
— Говорили, после войны дадут по двадцать пять га.
— А сейчас?
— Обещали до тридцати кил на месяц.
— А давали?
— По шашнадцать, а с прошлой недели по двести грамм стали давать.
— Не жирно кормят.
— Куды там!.. Совсем омманул германец. Усю Рассею омманул... И меня тоже...
— Ты за Россию не распинайся. Вот что скажи: против кого ты шел?
— Я? Сроду я ни против кого не ходил. Я только за кусок хлеба дорогу охранял.
— Дорогу. Ну, а по дороге кто ездит? Немцы?
— Известно...
— Против Красной Армии танки везут, войска, снаряды?..
— А везут, известно...
— А ты дорогу эту охраняешь от кого? От нас... Кто эти поезда под откос пускает.
— Так за кусок же хлеба... Жена, деток трое...
— Ты мне Лазаря не пой. У всех жена и детки, а это не причина.
— Известно, не причина.
— Так почему ты против советской власти пошел?
— Я-a? Против? Да ни в жизнь. Я от советской власти окромя пользы ничего не имел. И чтоб я против советской власти!... Да ни в жизнь.
— Как же нет... Ну, вот меня если бы поймал на дороге, пристрелил бы ведь...
— Нет, я в небо стрелял..
— Но, стрелял же...
— Раз на службу поступил... мобилизовался, значит...
— Так и стрелять надо...
— Известно...
— А говоришь, не против советской власти...
— А ни в жизнь! Вот убей меня бог на этом самом месте, если я хоть думкой, или словом, или еще как...
Мы долго сидели молча, не зная, что же делать с этим «чеховским» персонажем, возрожденным новейшей техникой, танками, «юнкерсами» и жандармами в голубых шинелях.
Из затруднения нас вывели две бабы, вбежавшие в хату, несмотря на протесты часового.
— Поймали ирода, душегубца проклятого! — кричала одна, краснощекая, курносая орловка. — Ну, чего хнычешь, чего стоишь, али руки у тебя отсохли? Я бы на ее месте глаза ему из черепка ногтями выдрала... — сказала она, обращаясь к нам.
Вторая — бледная, забитая — смотрела большими голубыми глазами, не моргая. Из них беспрерывно текли слезы. Губы ее шептали одно и то же:
— Ванюшка, колосок мой... Ой, Ванюшка... Кровушка моя, — шептала она. Затем медленно подошла к Митрофану, глядя ему в глаза. Он вдруг поднял руки, как бы защищаясь.
Голубоглазая подошла еще ближе и, закричав истошным голосом: «Зверь, волчина проклятый!» — рухнула на землю без чувств.