Пётр Вершигора – Люди с чистой совестью (страница 44)
— Обоз, рысью вперед! — скомандовал Базыма, — Саша, вырывай голову колонны, вперед!
— Я свое дело сделал. Кланяйтесь фрицевым бабушкам. И-ex, ночь темная, кобыла черная...
И взвод конных разведчиков понесся вскачь.
— Классическая работа! Какой стиль! Я пятый раз в тылу врага, но подобного не видел! — восхищался Коробов.
— Подожди, не то увидишь, — говорил Базыма, плетью огрев задремавшего ездового. — Не разрывай колонну, шляпа.
Этого только и надо было Семенистому, стоявшему во главе оравы связных. Они с гиком понеслись верхом, нахлестывая отставших коней, но по ошибке попадая и по ездовому, и по ездокам. Разрыв колонны на марше — опасное дело. Он может оторвать часть колонны, разрезать отряд на две части. Особенно опасен он при форсировании вражеской коммуникации. Мы перерезали ее стальной нерв пополам, но она также перерезает наше живое тело колонны. Каждую минуту жди эшелонов, патрулей, автодрезины, а то и бронепоезда. Поэтому и дорога каждая минута, а чтобы пройти всему соединению через переезд, даже рысью, даже по укатанной дороге, нужно не менее чем полтора часа. Понятно, почему мы разрешали себе эту кару, обрушивали град плетей на заснувших ездовых. А среди них были мастера, способные спать под градом пуль и разрывом снарядов.
Ночные марши утомляли и людей и коней. И не удивительно, что часто засыпали и те и другие, задерживая движение массы людей и повозок, вытянувшихся на несколько километров позади.
Разослав связных по колонне расчищать путь, проверять «маяков»[5] и растолкать пробки, Базыма, вдруг превратившись в озорного хлопца, размахивавшего плетью, крикнул мне:
— Петро! Машинка закрутилась. Дуй! Глазки вперед, ушки на макушке. Верно говорил дед. Навряд ли удастся Адольфу нашего хвоста понюхать!
Я кинулся в санки, и они понеслись.
— Движение — мать стратегии и тактики партизана! — крикнул я, нахлестывая застоявшихся на морозе коней.
— Придержите коней. Дайте зажечь спичку. Это же абзац. Это же записать надо.
Но в это время сзади нас в темноте ночи блеснуло красное пламя, и во все стороны ночь прошили зеленые нити трассирующих пуль. Затем по снежной равнине прогремел взрыв и сразу, как хвост звуковой кометы, сплошной рев автоматов и пулеметов.
— Поезда как не бывало. Как вам нравится?
— А что за бой там?
— Заслоны добивают эшелон.
— Нельзя ли вернуться?
— Нельзя. Каждый делает свое дело. Да и не успеете. Пятая рота и ее командир, бухгалтер Ефремов, это дело сделают и быстро и чисто.
— То есть, какой бухгалтер?
Только тут мне пришло в голову, что и Ленкин и Ефремов в мирной жизни бухгалтеры.
— Хотите, дам вам абзац? — рассердился я. — Зажгите спичку. Пишите. Самая воинственная профессия — это профессия бухгалтера. А развивать эту тему можете сколько угодно. Вот вам прототипы.
Эшелон медленно загорался. Пламя лениво лизало щепы изуродованных вагонов, освещая брюхо черного дыма, поднимавшегося к небу.
Мы понеслись по укатанной санной дороге. Впереди была еще шоссейка, а разведчики Ленкин и Бережной уже должны были подъезжать к ней. Нужно было догнать их, чтобы принять наиболее быстрое и поэтому наиболее правильное решение, ибо движение и быстрота — мать партизанской тактики и стратегии...
Дорога на запад была открыта.
Рейд начался удачно.
Скажем прямо: до Сталинградской битвы все мы предъявляли счет к Красной Армии. Много горьких слов было сказано, много горьких дум передумано. Ведь мы громили немцев по тылам их и шли вперед, а там до сих пор только отступали... И эти горькие думы как-то выразил наш поэт Платон Воронько:
Пусть не будут в обиде фронтовики, пусть поймут!
Они оставляли города, села, реки. Оставляли, может быть, и с тяжелым чувством, но все же позади лежала страна, все более наливавшаяся сталинской волей к победе, и они чувствовали ее. У них был тыл, могучий советский тыл. А мы — армия без тыла и флангов, — мы видели лишь горькие результаты отступления, изнанку его. Мы видели поверженную в прах Белоруссию, растоптанную, окровавленную Украину. И еще мы знали мысли и гневные слова одного приказа, и, больше чем кто-либо другой, имели право мы, штатские люди, учителя, бухгалтеры, колхозники и музыканты, взявшиеся за оружие, кинуть упрек людям, отступавшим на восток. Если не все, то многие из нас понимали, что не своей лихостью или особым воинским талантом мы добивались этих частных побед, а тем, что против нас действовали самые слабые войска врага, что все свои лучшие силы и ресурсы Гитлер бросил на Красную Армию.
Но не все понятное уму хочет и может понимать сердце.
Да еще, может быть, потому, что нам приходилось видеть худшее, а лучшее — могучие процессы переустройства и мужания армии — были далеко и доходили до нас лишь глухими отголосками. А худшее трусливо прозябало вокруг нас, — оставшиеся в приймаках малодушные командиры, политработники — процент их был не велик, но нам он резал глаза, вонзался острой иглой в сердце, этот небольшой процент. Недаром командиры рот у Ковпака были сержанты... Не потому, что в отряде отсутствовали люди с большими военными званиями, а просто потому, что Ковпак сержанта, пришедшего в отряд в сорок первом году, ставил выше и ценил больше, чем майора, приползшего к нам в сорок третьем. Много их походило в рядовых, пока заслужили они доверие старика. Партия и правительство вскоре выправили эту диспропорцию, присвоив военные звания партизанским командирам.
Существовал у нас еще один обычай, заведенный комиссаром Рудневым. Два раза в день в 14 и в 24 часа радист Вася Мошин подходил к штабу с толстой книгой подмышкой.
— Читать сводку, — командовал Руднев.
Как угорелые разлетались во все стороны связные: Семенистый, Ванька Черняк и другие, орали на весь лес, если дело было летом, стучали плетью в окна и двери халуп, если дело было зимой, и кричали:
— Читать сводку!..
Через несколько минут возле штаба собиралась толпа партизан, и Вася Мошин раскрывал свою библию.
— От Советского Информбюро. Вечернее сообщение за...
Воцарялось молчание, и люди выслушивали все, что он читал. Кто не сражался в тылу противника, кто не был по месяцам лишен возможности читать родные строчки советской газеты, тот не может понять нашего волнения.
Многие месяцы лишь тоненькой нитью эфира, да и то не всегда, мы были связаны с родиной. О событиях, происходивших на фронте и в советском тылу, мы знали только по сводкам Совинформбюро и только от Васи Мошина.
И понятно, что этот человек, выполнявший лишь трудную и скучную техническую обязанность, стал олицетворением всего того, что делалось за фронтом.
— Ну, сколько городов оставил? — серьезно спрашивал Ковпак Васю в 1942 году.
И парень, печально раскрыв книгу, монотонно и громко читал сводку, а окончив чтение, молча захлопнув свою библию, сейчас же уходил.
Мне иногда даже становилось жаль этого хлопца: так сокрушенно принимал он упрек старика-командира, словно был сам повинен в этих невеселых делах и сообщениях.
Но вот еще в конце декабря 1942 года голос Васи окреп, стал он читать раздельней, научился останавливаться в наиболее интересных местах, стал делать психологические паузы. И все больше слушателей собиралось у штаба, так что пришлось Васе читать сводку в разных концах расположения отрядов. Затем ее стали размножать на машинке и рассылать по ротам вместе с оперативными документами штаба, а вскоре стали издавать в двухстах-трехстах экземплярах типографским способом на ручной партизанской типографии, присланной нам на ледовый аэродром.
Раз заведенное, как и многие другие традиции, чтение сводки в штабе проводилось ежедневно. А зимой, начиная с декабря 1942 года, обряд этот становился все торжественней и оживленней, а ждали в штабе Васю Мошина все с большим нетерпением.
19 ноября началось наступление Красной Армии, и Васю заставляли читать сводку по нескольку раз, делая по ходу глубокомысленные стратегические и философские замечания.
23 ноября замкнулось кольцо у Калача, и откуда-то из дебрей кованого сундука наш штабной архивариус Семен Тутученко вытащил карту Волги, и к ней по вечерам тянулись толстые обмороженные пальцы стариков и мальчишек, разыскивая еле заметный кружочек с надписью «Калач».
Теснее сжималось кольцо вокруг армии Паулюса, и уже не ходил в штаб Мошин, а победоносно вертел регуляторами приемника в новой просторной избе, куда его перевели по приказу командования. Вокруг хрипящего репродуктора сидели, затаив дыхание, Ковпак, Руднев, весь штаб, все связные, политруки и парторги рот и ловили раздельно, по слогам передававшуюся диктовкой сводку для областных газет «От Советского Информбюро».
2 и 3 февраля 1943 года отряд совершил марш, и сводка не была принята. Четвертого мы сделали небольшой переход и, разместившись по квартирам, уже собирались отдыхать, как услыхали за окном голос часового, тревожно выкрикивавшего первую цифру пароля, и дикий голос: «Экстренное сообщение». Не успел часовой задержать кричавшего, как в штаб влетел Мошин.
Он еще в сенях начал:
— Разрешите, товарищ начштаба? Экстренное сообщение!..
— Ну, читай уже... — сказал Базыма, сидевший без гимнастерки на покрытой плащ-палаткой соломе.