Пётр Вершигора – Люди с чистой совестью (страница 46)

— Морозы крепкие были. Должны пройти. А впрочем, я разведку пошлю. Хай на болоте толщину корки померяют.

— Шанцевый инструмент пускай захватят, — сказал Ковпак.

Комиссар откинулся от карты и снял шапку.

— Сидор Артемович! Я думаю, нужно демонстрацию немцам в двух направлениях делать. У станции Лахва есть мост, недалеко от станции — аэродром. С него самолеты нас на озере бомбили. Это один удар, настоящий, а второй — ложный, по Пинску.

— Правильно. Нимци на машинах за нами кинуться. А мы по болотам их водыть почнем. Стануть нимци из машин на санки пересаживаться, от тогда — як той махновец сказав?

— У вора сто дорог, а у того, кто ловит, только одна, — засмеялся Коренев.

Очевидно, Ковпак часто вспоминал этот афоризм.

— Ну, на тому и порешили, — и Ковпак надел шапку. — Назавтра демонстрацию зробым, послезавтра братки-белорусы легче вздохнут, а то им, наверно, за всю войну так круто не приходилось, як сегодня.

— Дружба народов, — засмеялся Коренев.

— Разделение труда, — задумчиво сказал Руднев. — Но шутки шутками, а выручить их надо... Вооружение у товарищей слабое, и долго им самим не продержаться.

Ночью несколько рот под командой Павловского всерьез повели наступление на станцию Лахва. Мост взорвать не удалось, на аэродроме самолетов тоже не оказалось, но Павловский все же уничтожил два эшелона и, ворвавшись на станцию, устроил там такой кордебалет, что сразу же, по данным разведки, немцы приостановили наступление на белорусских партизан и стали оттягивать войска к железной дороге. К Пинску нами был послан только один взвод разведчиков, но с минометом и пулеметами. Ему была выдана тройная норма боеприпасов и поставлена задача как можно активнее обстрелять областной город и как можно скорее скрыться.

— Ох, и дали мы шквал! Огонек такой был, что фрицы думали — не меньше как дивизия на них наступает, — смеялся Черемушкин, докладывая о выполнении задания.

Мы два дня делали к вечеру лишь небольшие переходы по десять-двенадцать километров, чтобы запутать разведку противника. Вскоре появились связные от местных партизан. Большинство командиров поняли наш маневр и благодарили за оказанную помощь, но были и такие, что между собою говорили:

«Не было б Ковпака, не было б и немцев в нашем районе. Всегда за ним хвост карателей тянется. Ему что? Он выкрутится, а нас гоняют, гоняют...»

Они по-своему были правы. Я встречал на своем веку «партизан», которые как о каком-то сверхгероизме рассказывали о том, как они по двое суток просиживали в воде с камышинкой во рту, прячась от эсэсовцев. Этим товарищам и в голову, очевидно, не приходило, что эсэсовцы существуют на свете для того, чтобы их бить, а не для того, чтобы прятаться от них в топях. Многих, вначале, может, и не плохих партизан развратила слишком роскошная природа пинских топей, лесов и камышей.

Окончательно запутав следы, беспрерывными мелкими диверсиями и засадами мы заставили немцев перейти к обороне и бросить все свободные силы на охрану железных дорог и важных центров. Через несколько дней путь на запад был свободен. Можно было двигаться к Бресту, а там, кто его знает, — перемахнув через Буг, Вислу...

А пока стояла зима, и лютые морозы сковали реки и засыпали дороги так, что даже широкие шоссейки и разъезженные проселки вились узенькими ленточками, — Ковпак мог итти вообще куда угодно.

Нет лучше времени для действия крупного боевого отряда, да еще с опытными и смелыми командирами, чем суровая русская зима. Снегом замело все дороги, автотранспорт не пройдет нигде, кроме шоссе. Зимой противник теряет первое свое преимущество — быстроту маневра. Он может маневрировать только на санях, а если учесть, что инициатива в наших руках, что мы диктуем направление, то главное средство войны — маневр — в наших руках. Зимой ночь длинная, а день короткий. Ночь — наше время; это второе преимущество партизан. От него производное третье: действие авиации противника затруднено зимой. Четвертое — трудные условия для ведения противником разведки и обнаружения нашей стоянки: пока разведка противника нащупает нашу дневку, уже ночь, а на другой день начинай сначала; где был вчера рейдовый отряд, там его нет сегодня. Словом, пока стояли морозы, мы могли рейдировать куда угодно. А начальство требовало: кто на юг, кто на запад...

Местничество — самый страшный враг партизанского движения, особенно, когда им заражены руководящие товарищи. К началу сорок третьего года наше соединение выросло из районных рамок, в областных нам было тоже тесновато, но все же этот груз местничества давал себя чувствовать, а иногда и тормозил наше дело.

Получая оперативные приказы, в которых ставилось задание на дальнейшие рейды, я всегда вспоминал один случай. Это было со мной в первые дни пребывания в тылу врага, под Брянском. Я выехал поближе к важной железной дороге и расположился на участке Почеп—Выгоничи. Вел разведку, опираясь на передовые отряды огромного партизанского края. Отряды эти недавно были организованы из местных крестьян с небольшой прослойкой военнослужащих. Надо было приключиться вскоре после моего появления такому случаю. Из Брянска па Унечу шла крупная немецкая колонна: до 180 автомашин, несколько танкеток и один или два средних танка. Машины шли с грузом. Охраны было немного. Проехав Выгоничи, колонна двигалась по улучшенной грунтовой дороге. Движения автотранспорта там не было давно, тракт зарос бурьяном и запустел. На развилке дорог немцы встретили двух баб, и переводчик спросил у них дорогу на Почеп. Бабы возьми и покажи дорогу, которая вела в партизанский край. Немцы покатили прямо к нам. Заставы, увидев такую сильную колонну, — впереди шла пара танков, дальше же все сливалось в тучах пыли, — отошли в балки, а командованию донесли, что к нам движется свыше ста танков. Паника в этих еще не обстреленных отрядах поднялась невообразимая. К счастью, один танк напоролся на мину, и ему выбило гусеницу. Колонна остановилась. Через полчаса улеглась пыль, и партизанские разведчики подползли по ржи и дали нам уже более точные данные: «180 грузовых авто, несколько легковушек, три или четыре танкетки, один средний танк с перебитой гусеницей. Немцы стоят в нерешительности. Вместе с шоферами их не больше 300 человек». Отряды понемногу пришли в себя. Их было четыре отряда, общей численностью тоже не более 300 человек, если считать и женщин. Многие из них всего несколько дней назад впервые взяли винтовки в руки, а свиста пуль не слыхали никогда. Командиры были и боевые, и вчерашние мирные колхозники, вообще всякие. Естественно, что они обратились ко мне. Я имел тогда интендантское звание и носил две шпалы. Командиры отрядов засыпали меня вопросами: что им делать, принимать бой или уходить в леса? Уйти без боя нам было легко, немцы, повидимому, еще не знали о нашем существовании. Принять бой с таким войском, а затем отойти — значило отдать на расправу озлобленным немцам несколько деревушек, в которых мы стояли. А больше всего смущало меня то, что никаких полномочий на командование этими отрядами никто мне не давал. Пока немцы думали над своим танком и вели разведку, думал и я.

И решил дать бой. Быстро отдав распоряжения, разместил отряды в обороне и засадах и, когда колонна двинулась вперед, мы затеяли перестрелку. Выдержки у молодых партизан не было, они открывали огонь издалека, нервничали и вообще вели бой неумело. Все же немцы потеряли одну танкетку и около десятка автомашин и отошли назад. Они попутались в этих краях еще один день, пока не напоролись на более опытные отряды Василия Ивановича Кошелева, который устроил им ловушку. Немцев перебили, а машины уничтожили. Никаких лавров этот бой мне не дал, больше того, — была куча неприятностей, но на этом деле я многому научился...

Неприятность первая: начальство с Большой Земли предупредило меня, что я послан в тыл вести разведку, а не воевать. Начальство партизанского края, прибывшее на место события через два дня, было недовольно тем, что я ходил с бойцами в атаку, и тоже мне за это выговаривало. Но больше всего меня поразил случай, происшедший в процессе самого боя. Командиром одного отряда был местный житель. Он имел военное звание старшего сержанта или старшины, и поэтому единогласно был избран командиром. Он занял по моей «диспозиции» оборону на указанном рубеже. Так как у противника имелись танки, естественно, что я прежде всего учел наши противотанковые средства. Во всех четырех отрядах были две бронебойки и один крупнокалиберный пулемет без мушки, стрелявший только одиночными выстрелами, а иногда, словно сбесившись, срывавшийся на очередь, которую никто уже остановить не мог. Замолкал он лишь тогда, когда кончалась лента. Я указал места для бронебоек, а сам с этой капризной машинкой расположился на опушке леса у дороги. Когда колонна немцев двинулась, я заметил, что одной бронебойки на указанном месте нет. Верховой связной, посланный мною к командиру, доложил ответ командира: «Я бронебойку поставил на более нужном месте».

— А где? — спросил я связного.

— Во-о-н в селе, хата с новым забором.

— Так туда же танки не пойдут. Кругом болото.

— Так то ж хата командира, — отвечал связной.

— Что за чертовщина?! Он что, опупел, что ли? А сам командир где?