Пётр Вершигора – Люди с чистой совестью (страница 32)
По одному разговору с глазу на глаз, неясному и отрывочному, по отдельным ироническим намекам я понял, что беда эта случилась с Володей в финляндскую войну, куда он пошел добровольцем.
Струсил ли он, был ли оставлен товарищами или сам был виноват в чем-то, но при каких обстоятельствах у него ампутировали отмороженные кисти рук, он умалчивал.
Я понял, что касаться этой темы ему больно и как будто стыдно... Один раз он все же разоткровенничался немного.
— Три месяца лежал я в госпитале весь в бинтах и просил, чтобы меня застрелили. Просил сестер, раненых с руками, врачей. Когда я сказал об этом профессору, он мне ответил: «Стыдитесь, молодой человек. Пока я вам сделал эту сложную операцию, отнявшую у меня время... два часа времени хирурга на фронте! — в приемной, не дождавшись операции, умерло два человека. Понимаете? Стыдитесь...» — «Зачем же вы делали это?» — спросил я. — «Я спас вам руку... вот это большой палец, это указательный...» — и он показал мне пальцы на этой, култышке. Я задвигал ими, «пальцы» болели, но все же двигались...
Зеболов говорил все это задумчиво, ровным голосом, что с ним бывало очень редко. Он помолчал немного, а потом продолжал:
— Стал я тренировать «пальцы», чтобы суметь взять пистолет и... застрелиться. И когда я уже мог кое-что делать, я достал его, стрелял, но неудачно... и, понимаете, профессор набил мне морду и сказал, что я подлец. Скоро опять началась война... теперь было бы уже смешно стреляться... Как это сказано:
Володя Зеболов перед войной был студентом Московского университета. Говорили, что учился хорошо и талантливо... И вот война.
Я впервые познакомился с ним перед вылетом в тыл врага, когда готовился к выброске и проходил разведывательную «школу». Ее же со мной проходил и Зеболов. Затем я был выброшен в Брянские леса и позабыл о своем безруком товарище, с которым всего на пару недель свела меня сумасбродная военная судьба.
Пробыв уже месяца полтора в партизанском крае и обжившись в нем, я однажды сладко спал на сеновале где-то километров в четырнадцати от Брянска, вернувшись после полуночи с явки с брянскими железнодорожниками, Разбудили меня визгливые бабьи голоса, спорившие между собою:
— А я тебе говорю: немец его спустил. Я ж сама парашют бачила. От и шворку себе отрезала. Из нее хорошие нитки...
— Ну, сама подумай, зачем немцу яво спускать... Зачем?..
— Шпионство разводят... А потом он самолетами зажигалки бросать будет, куда твой безрукий вкажет.
— А я тебе говорю: он Красной Армией спущен.
— Ну, и где ты видела в Красной Армии безруких? Где?
— Ну, не видала.. А все равно, то не германский самолет. Я же слыхала, как он гудев... Немецкий толька угу, угу, угу, а наш жу, жу...
— Ах, много ты понимаешь в самолетах...
Они так и не дали нам спать. Я слез с сеновала. Возле сарая сидели освещенные утренним солнцем две бабы. У обеих — длинные драгунки за плечами с белыми самодельными ложами. Это была самооборона. Старшая держала в руках метров пять парашютной стропы, младшая, почти совсем подросток, из-под ладони, щурясь, смотрела на дорогу.
Я спросил, о чем они спорят.
Перебивая друг друга, они рассказали мне, что километрах в пяти от нас, у партизанского села, ночью приземлились три неизвестных парашютиста. Один из них, молодой парнишка в штатском, опустился в Десну и чуть не утоп. Второй, приземлившийся возле ветряка, оказал вооруженное сопротивление партизанам, а когда был взят ими, оказался безруким. Третий парашют найден в жите, а парашютист исчез.
— Безрукий? — спросил я. — А как звать его?
— Ион не говорит. Ион только губы кусает. Я ж говорю: их немец спустил, зажигалки вызывать будет.
Я вспомнил о Зеболове, вспомнил, что отрядом, где приземлились таинственные парашютисты, командовал милиционер, возомнивший себя Александром Македонским. Психологии же милиционеров мало доступны деликатные чувства, и людей с порывистым сердцем и нервной душой лучше не сбрасывать к ним ночью на парашютах. Я быстро оседлал коня и пустил в галоп.
Это был действительно безрукий Володя, мой однокашник по разведывательной школе. Он сидел на бревнах возле штабной избы и угрюмо улыбался. Ноги его были связаны, култышки рук, торчавшие из закатанных рукавов полосатой косоворотки, делали его похожим на общипанного селезня. Рядом стоял табун ребятишек, таращивших глаза на невиданного безрукого парашютиста.
Володя бросил на меня безразличный взгляд, а затем, узнав, рванулся ко мне.
— Сиди, — сказал «часовой», здоровенная бабища, замахиваясь на него винтовкой,
Володя сразу присмирел. Он кинул косой взгляд на «часового».
— Майор. Скажи ты ей. Прямо по шее прикладом лупит, сволочь.
Я только сейчас заметил плачевный вид Володи. На теле были ссадины, рубаха разорвана.
Я приказал бабе не превышать прав караульного, а Володе не горячиться.
Разговор с командиром отряда был длинный. Он долго молчал, слушая мои объяснения, а затем вырвал из толстого гросбуха несколько листов и начал что-то писать. «Протокол», — прочитал я заглавие. Далее следовала обычная «шапка». Внизу на всю страницу он долго, пыхтя, выводил: «вопрос — ответ, вопрос — ответ» и, пронумеровав их по порядку, только тогда обратился ко мне.
— Вопрос, — подняв ко мне красное лицо, с которого градом катился пот, начал командир. — Откуда вам известен этот человек и как давно вы с ним связаны?
Ответ мой, очевидно, был столь выразителен, что так и не был записан. Протокол остался незаконченным.
Словом, я взял Володю на поруки.
История его неудачного приземления проста и рассказана мною ранее в главе о Бате. Летчики просчитались и вместо района Бахмача выбросили его под Брянском. Бросали его под Бахмач, потому что там на разведывательной карте было белое пятно. Никто не знал, что там тоже действуют партизанские отряды. Отряды эти были «дикими», то есть действовавшими на свой собственный риск и страх, не имея ни связи с Большой землей, ни полномочий, ни утвержденных инстанциями директив. Единственной директивой для них была речь товарища Сталина от 3 июля 1941 года. И ее хватило им на всю войну. Как по магнитной стрелке, указывающей путь кораблю, держали они курс на беспощадное истребление врага. Но, выбрасывая Зеболова в этот район, ему говорили, что никаких друзей, а тем более с оружием в руках, он не встретит. Вооруженными могли быть только немцы или полиция.
По ошибке летчика группа выбросилась в самую гущу партизанского края. Не удивительно, что, приземлившись у ветряка и увидев бегущих к нему вооруженных людей, Зеболов решил, что он попал в руки противника. Быстро отстегнув стропы, он отбежал в картофельное поле и залег. Партизаны оцепили белое пятно парашюта. Пока они возились с ним, Зеболов успел отползти дальше. И ушел бы, если бы не те две бабы, что спорили утром. Они заметили его, ползком пробиравшегося к кустарникам. Володю окружили и стали кричать, предлагая сдаться.
Зная, что под «Бахмачем» никаких партизан нет, и слыша русские окрики, парень решил, что попал в лапы полиции. «Все кончено», — подумал он и, бросил гранату себе под ноги. Партизаны кинулись врассыпную, но она не взорвалась. Очевидно, какой-то из «пальцев» на руке Зеболова, смастеренный руками хирурга, все же действовал плохо в таких необычайных условиях. Партизаны лежа ждали взрыва гранаты, но его не последовало. И лишь тут кто-то из них вдумался в смысл фразы, которую выкрикнул парашютист, бросая гранату:
— Знайте, сволочь полицейская, что советский разведчик живым не сдается.
— Товарищ, если ты советский, тут свои, партизаны! — закричали из картофеля.
— Какие партизаны? Обманом хотите взять? Врешь, не возьмешь, — хрипел парашютист, изготовив вторую гранату и зажав ее кольцо в зубах.
— Партизаны, ей богу, партизаны! Емлютина отряда...
— Не подходи. Еще шаг — себя подорву и вас уложу, — не сдавался разведчик.
Кое-как, всякими хитростями и уловками, хлопцы уломали Володю и подошли к нему. Все же для большей безопасности они отняли у него гранаты и другое оружие. Совсем сбитый с толку парень решил, что его все-таки ловко обманули, и бросился в драку. Он разбил головой лица двум партизанам, искусал третьего. Ему тоже насовали под микитки, связали и привели в штаб.
Мой приезд намного разрядил обстановку. Коллега Володи — Миша, бесцветный и трусоватый парень, неизвестно зачем завербованный для дела, требующего недюжинных людей, сидел в сарае мокрый и ревел. Его полуживого выудили из реки мальчишки. Но где же третий? Володя, сплевывая кровь с разбитой губы, рассказывал мне, что третьей была радистка Маруся Б., черненькая, смуглая дивчина, недавно кончившая школу радисток. Она приземлилась недалеко от него, но успела убежать в рожь. Девушка слыхала звуки «полицейской» облавы на ее командира и, вероятно в испуге, забежала далеко. «Может быть, даже к немцам в руки», — подумал я.
— Как вы условились о сборе? — спросил я Зеболова.
— Если приземлимся «с компотом», во что бы то ни стало перед вечером быть на месте посадки.
— Значит, Маруся сегодня к вечеру должна быть у мельницы?
— Да, в этом районе. Если не сдрейфит.
— Какие условные сигналы?
— Крик совы.