Пётр Вершигора – Люди с чистой совестью (страница 31)
Так вот и ходили мы друг возле друга.
— Да он кто же такой, этот детина?
— Да киномеханик. В райцентре. Киношку крутит. Стал я за ним следить, может, думаю, таким образом его компаньонов узнаю. Но кроме его помощника ни с кем он вроде не встречается и знакомства не ведет.
Помощник этот вечером киношку крутил, а днем на базаре краденым добром спекулировал. А тут начальство мое снова нажимать стало: «Не пора ли, уважаемый, переходить к делу?» А дело, за которым меня посылали, есть диверсионная работешка. Чистота в производстве тут нужна очень большая, и тонкость тоже требуется не меньше, чем у часовых дел мастера. Ну вот и решил я, что пора стартовать. Сообщил по начальству, что в своих руках держу нити целой подпольной организации, способной вершить большие дела. Требуется только ваша немедленная помощь «медикаментами». Ну, там сразу поняли и через пару дней мне шлют «Дугласок» и сбрасывают «медикаментов», пока что одну тонну. Одним словом, можно этим самым лекарством не одну сотню людей или машин, а то и домину в небеса поднять.
— А как же с организацией?
— Организации на поверку и не оказалось. Склад оружия у этого самого киномеханика Нина, — такую мы ему кличку дали — «Нин», за то что свои листовки именем покойницы Нины подписывал, — склад оружия, говорю, у Нина оказался из пяти штук гранат, одного пистолета и десятков четырех патронов. А организации — никакой! Так все это мистификация моего воображения! Он, этот механик Нин, насмотревшись всяких картин из подпольной жизни, знаете, там про Максима и прочее, стал действовать за свой страх и риск. Уже когда мы вошли у него в доверие, он мне раз шопотом признался: «Я, говорит, самого вахмайстра жандармерии из пистолета убить хочу!» И глаза блестят этаким жертвенным огнем. «Ну, убьешь ты вахмайстра, а дальше?» Молчит. «А дальше тебя на веревочку и на перекладину». Опять молчит. Вот, доложу я вам, за мирные эти годы народ у нас совсем какой-то неопытный стал. В школах, не дай бог, чтобы мальчишки друг другу нос расквасили — на собраниях да на бюро замучают досмерти, — и вот когда нужно драться, люди и не умеют этого толком делать. Сноровки нет. Это у русского-то народа, который испокон века хотя и мирного складу мыслей, но в драке всегда первым был.
Вообще выложил я ему все и говорю, что из пистолетиков стрелять теперь не годится. Надо действовать так, чтобы если уж самому погибать, то хотя бы сотни две взамен своей жизни гитлеровцев уложить. «Чем?» — спрашивает. «Подрывным делом, диверсионным методом», — отвечаю. И на затравку предлагаю: «Скажи, Нин, дорогой, заминировать твой кинотеатр можем мы или нет?» А он глазами моргает. «Ну, охрана возле театра есть или нет?» — спрашиваю. «Какая тут охрана? Да что хочешь можно там делать». — «Так чего же ты удивляешься?» — «А как заминировать, чем?» — «Это уже, брат, моя печаль. Ты нам только условия создать должен». Словом, договорились мы, что к чему, и через недельку в кинотеатре под полом у нас пятьдесят килограммчиков «медикаментов» было заложено. Теперь осталось подключить провод и ждать момента, когда в кинотеатре одни немцы смотреть киношку будут. Вывели мы провода и подвели их к будке. Подключили к рубильнику, который грамофонные пластинки в репродуктор включает, адаптер называется. При включении рубильника замыкается цепь под полом, и театр должен взлететь к аллаху на небеса.
— А кто же включить должен? Неужели этот Нин сам решился?
— Вот тут-то и заковыка. Вахмайстра стрелять — это он может, а вот взлететь на воздух вместе с ротой фрицев, вижу, не совсем его устраивает. Сразу я не понял, почему.
— А это не очень романтично. Стрелять — это все-таки действие. Можно застрелить и самому сбежать, отстреливаться. Потом и похвастать можно. Вот я какой!
— Вот именно. А тут же очень верные математические формулы. Если удастся этот выстрел, то уже самому остаться в живых нет никакой надежды.
— Правильно. Это вы правильно поняли. Пожалуй, чуть не каждый точно так же чувствовал бы себя на его месте.
— Это как сказать. Но подобными размышлениями мне тогда заниматься некогда было. Полдела сделано, а вторая, самая ответственная половина — впереди. Кто включит рубильник? И когда? Пришлось на жестокую вещь пойти. Я говорил вам, что был у Нина помощник. Коробки подносил, аппарат запустить умел, ленту перемотать. Понятно, что нашей затеи он не знал. Вот и остановились мы на таком варианте, что этот самый рубильник помощник включит.
— А когда?
— Во время сеанса, конечно.
— Но в театре же русские мирные люди бывают.
— В том-то и дело. Но тут нам подвезло. Правда, обычно немцы для русских особый сеанс устраивали, а для себя особый. Но на свой арийский сеанс они все же русских девчат приглашают. Но тут подвернулся случай: прибыл в район карательный отряд. Лучшего момента для нашей затеи нечего и желать. Днем мы с Нином все в последний раз спланировали, что к чему. Он свою проводку проверил. Вечером шел фильм с участием знаменитой артистки Марлен Дитрих. И вечером же мой киномеханик всю эту затею чуть не погубил.
— Как же? Неужели открыли ваш замысел?
— Да нет. Немцев привезли на авто, театр полон, надо сеанс начинать, а мой механик вышел на улицу и говорит мне: «Я взрывать не буду, нет моего вахмайстра». — «Какого тебе вахмайстра надо?! Вон их сотни три в твоих руках». — «Нет моего из районной жандармерии. Рыжего. Он мне морду бил. Я без него взрывать не согласен». Да, понимаете, на всю улицу орет. Я на него цыкнул. Ну, вот-вот провалит все дело. Выручил меня сам рыжий вахмайстр. Смотрим — идет. Да не сам, а с девахой. Была в районе одна потаскушка, с немцами гуляла. Все надеялась, что какой-нибудь Ганс ее замуж возьмет, в Берлин повезет. Вот ее-то и ведет рыжий вахмайстр на наш сеанс с участием знаменитой артистки Марлен Дитрих. «Ну, давай, — говорю, — Нин, дорогой, давай им эту самую музыку через адаптер». Побежал мой киномеханик. Через минут пять и ахнуло. Я на углу улицы стоял, и то меня малость оглушило. Толу хотя и немного было, но он у нас под полом заложен. А здание закупоренное. Окна и двери двойными ставнями заделаны, поэтому вроде и взрыв двойной силы получился. Стены остались целы, но зато потолок и крышу сначала наверх подняло, а потом и ахнули все эти балочки да качалочки обратно в зал. Одним словом, из двухсот восьмидесяти фрицев только семь осталось в живых, из-под обломков их вытащили, да и этим я не завидую: меньше чем по полдесятка костей переломанных ни у одного не было. Ну-с, как вам нравится?
— Ничего. Старт подходящий. А как же киномеханик?
— С Нином нашим история приключилась. Он помощнику рубильник показал и говорит: «Я домой должен сбегать... Так ты минуты через три-четыре включи пластинку». А сам из театра вышел и бегом ко мне. А тот, видно, немецкого коньяка насосался и понятие о минутах имел неясное. Не успел Нин шагов тридцать от театра отойти, пластинка-то и заиграла. Нина об землю без чувств ахнуло. Он и сейчас вроде контуженный. Заикаться стал, и руки дрожат. Ну-с, вот. После взрыва в кино пошли у нас дела. Да об этом разговор долгий. Мы уже и так заболтались. Спать пора.
Через четверть часа в землянке все спали.
Уснул и я.
К вечеру мы вернулись к себе в отряд.
Один из моих провожатых, Володя Зеболов, с увлечением рассказывал радистке Ане Маленькой о приключениях последних двух дней.
— А помнишь, как ты приземлился в Брянских лесах? — смеясь, сказала Анютка.
Володя Зеболов нахмурился.
Чудной человек с чистой и застенчивой душой, искалеченным молодым телом и психикой, трепетавшей обнаженными войной нервами!
Володя Зеболов, безрукий автоматчик тринадцатой роты, а сейчас лихой разведчик.
Да, да, уважаемые граждане с руками и ногами! Солдат без обеих рук, и не какой-нибудь солдат, а лучший — разведчик. Левая рука у него была отрезана у локтя, правая — у основания ладони. Правая рука от локтя была раздвоена вдоль лучевой и локтевой костей и пучком сухожилий, ткани и кожей обтянута вокруг костей, чем образовала что-то вроде клешни. Только страстной жаждой к жизни и деянию, силой молодого организма и мастерством хирурга у человека было спасено подобие одной конечности, искалеченной, безобразной, но живучей. Шевеля этими двумя култышками, он питался, писал, мог свернуть папироску и хорошо стрелял из пистолета. Ремень автомата или винтовки обматывал вокруг шеи и, нажимая обезображенным комком мускулов на пусковой курок, стрелял метко и злобно. Все остальное делал той же култышкой, иногда помогая себе зубами. И тихонько, про себя, писал стихи. Странные и не особо талантливые, никому не нужные стихи! А часто, забравшись куда-нибудь на ток в селе, или уйдя от колонны на стоянке в гущу леса, громко декламировал мальчишеским грубоватым баском:
Я так и не дознался от него, где он потерял руки. Этой темы он не любил касаться, хотя мне и кажется, что я был в его жизни одним из самых близких людей.
— Было дело в молодости... — уклончиво отвечал он. Также избегал он говорить и о своих бесшабашно храбрых делах в отряде. Но о них мы узнавали от товарищей, видели их сами...